Золотые дары, которыми боспорский басилевс Перисад Пятый почтил память почившего скифского царя Скилура, по пути в Скифию таинственным образом превратились в бронзу и медь. Молодой Палак, по воле отца избранный войском в обход трёх старших братьев новым царём Скифии, получил желанный предлог для вторжения на Боспор…
Авторы: Михайлюк Виктор Сергеевич
вздрагивающие плечи девушки. — Пойми, я не хочу, не могу отплатить за его гостеприимство чёрной неблагодарностью… Ты должна вернуться к себе.
В ответ Агафоклея ещё теснее прижалась мокрым лицом и грудью к его груди, поглаживая ладошкой, как учила Биона, его напряжённый мужской орган.
— Нет, Минний, нет!
— Агафоклея! Прошу тебя… оставь, — глухо молвил Минний, отнимая её руку от своего изнемогающего фаллоса.
— Хорошо… Давай пойдём завтра к отцу, скажем о нашей любви и будем на коленях умолять не противиться нашему счастью, — предложила она.
— Это нам не поможет, Агафоклея. Твой отец не изменит своему слову за считанные дни до свадьбы.
Горестно вздохнув, Агафоклея отстранилась от Минния и уже другим, полным глубокого разочарования и скорби голосом, произнесла:
— А боспорский царевич Левкон ради любви отказался от целого царства. Если бы ты меня любил так же сильно, как он, то украл бы меня и где-нибудь спрятал — лишь бы я не досталась другому. Во время Фесмофорий это будет нетрудно сделать. Но тебе, как видно, всё равно.
— Но куда же я тебя увезу, глупышка? — на губах Минния неожиданно появилась улыбка. — К таврам или скифам? Ведь сейчас зима… Да и я, увы, не царевич…
— Ладно, я пойду. — Агафоклея встала с ложа, по-видимому, окончательно смирившись со своей участью.
— Я провожу тебя к выходу, — сказал Минний, вставая и беря Агафоклею за руку.
Двинувшись осторожно вперёд, он провёл девушку мимо старательно высвистывавшего носом Лага в общую с Агасиклом прихожую. Услышав за агасикловой дверью характерные звуки бурной постельной битвы, Минний поспешил отворить входную дверь, около которой тут как тут оказался пребывавший на страже Одноухий. Убедившись, что кроме пса, во дворе никого нет, Минний поднёс к губам руку Агафоклеи и припал к ней нежным прощальным поцелуем.
— Ну, иди… и будь умничкой…
Едва она ступила за порог, Минний поспешно затворил дверь, оставив несчастную девушку наедине со старым одноухим псом и беспросветным горем.
2
Остаток осени в потемневшей, помертвевшей степи над Хараком выдался слякотным и унылым, словно само Небо оплакивало вместе с напитами не вернувшихся из боспорского похода мужей, отцов, братьев, сыновей… Случалось, утром на час-другой хмурые тучи расступятся, из клочковатых разрывов на скучную, волглую землю блеснёт неяркое, холодное солнце, а там опять то с близких Таврских гор, то с полуночных степей, то с закатного моря наползут гонимые злыми ветрами мрачные тучи и вновь зарядят бесконечные холодные дожди, навевая на сердце беспросветную тоску…
После гибели Савмака над домом вождя Скилака будто солнце закатилось, будто душу из него вынули…
Когда вождь въехал, мрачнее тучи, со слугами на родное подворье и, глядя в гриву коня, сообщил встречавшим его в центре двора матушке Госе, жёнам — Матасие и Зорсине, дочерям — Мирсине и Госе, и сыну Каниту, что нет больше Савмака, 10-летняя Госа разревелась в голос совсем по-детски на груди у обхватившей её за затрясшиеся в рыданиях плечи Мирсины, не заметившей, как у неё самой по помертвевшему лицу побежали полноводные ручейки. Матасия поспешила заключить в крепкие объятия побелевшую как снег Зорсину, и обе залились беззвучными слезами. Нянька Синта и пол десятка служанок, вышедших встречать своих вернувшихся с вождём из похода мужей и сыновей, удостоверившись, что их родные все вернулись, запричитали, заголосили, завыли непритворно по любимцу семьи. У одной только старой Госы, не меньше остальных ошарашенной страшной вестью, выцветшие глаза остались сухими.
— А ну, бабы, цытьте! — прикрикнула она сурово. — Хватит выть! Радоваться надо: наш Савмак не осрамил свой род трусостью в бою и сейчас пирует вместе с Арием в золотом шатре Папая.
Обливавшиеся горючими слезами служанки притихли. Канит, стоявший как пришибленный между сёстрами и матерями за спиною старой Госы, зашмыгал носом, тщётно стараясь удержать покатившиеся из намокших глаз слёзы. Только младшая Госа после окрика бабки разревелась ещё пуще, ещё безутешнее. Прижимавшая её к себе и гладившая по белёсым волосам Мирсина, чувствуя на намокших губах горечь слёз, всё никак не могла поверить, что никогда больше не увидит Савмака.
Сойдя с коня, тотчас уведенного Тиреем под навес конюшни, Скилак поклонился в пояс матери.
— Прости, матушка, что не сберёг тебе внука.
— Не вини себя, вождь, — молвила в ответ твёрдая, как кремень, старуха, целуя холодными губами сына в лоб и обе щёки. — Знать, так у него на роду было написано. Верю, что погиб наш Савмак со славой.
— Твоя правда, матушка. После расскажу.
