Савмак. Пенталогия

слушавшая разговор матери с дочерью.
  — Если это случилось, ничего страшного — ты станешь женой одного из старших сынов Госона, — поспешила успокоить дочь Зорсина, — но мы с отцом должны знать, что ответить царевичу.
  Мирсина наконец перевела наполненный тоской и болью взгляд на мать.
  — Не случилось, мама, — выдавила она из себя с заметным усилием сквозь подкативший к горлу ком. — Между нами ничего не было…
  Мирсина повернула голову к стене. Из уголка глаза у виска скатилась к нижнему краешку носа, оставив на бледной щеке тонкий росистый след, алмазная капелька. Эта одинокая слезинка вернее всяких слов убедила Зорсину, что её дочь девственна.
  — Вот и хорошо, вот и умничка! — Наклонившись, Зорсина с нежностью поцеловала дочь в мокрую щёку. — Будущей весной ты станешь царевной.
  — Ой, чует моё сердце — быть нашей красавице со временем не просто царевной, а скифской царицей! — радостно возгласила со своей лежанки Синта, впервые после горестного возвращения Скилака из похода вызвав на губах Зорсины мимолётную улыбку. Встав с застеленной толстой пуховой периной кровати дочери, Зорсина поспешила с доброй вестью к мужу.
  — Говорила же я тебе, девонька: что ни деется с нами на этом свете — на всё воля богов, и всё выходит к лучшему, — тотчас после её ухода затараторила нянька радостно-ласкательным тоном, будто с маленькой девочкой. — Был у тебя один жених, да что ж делать — забрал его к себе Арий. А матушка Табити тут же подыскала лебёдушке нашей другого суженого — ещё знатнее да краше! Из самого царского колаксаева рода! Честь-то для нас всех какая… Ты поплачь, поплачь, лапушка… Омой слёзоньками свою душеньку! Зимушка впереди ещё до-о-олгая! Успеешь выплакать все свои слёзки-то… А как весеннее солнышко пригреет, выдадим тебя за сокола ясного — молодого красавца-царевича! А к тому времени, глядишь, и Савмак наш домой возвернётся, погуляет на твоей свадебке, порадуется за любимую сестричку… И заживёт наша горлинка, краса ненаглядная, с милым дружком — ясным соколом, в златом тереме, в царском городе… Хочешь стать царевною, а, Мирсинушка?
  — Пусть выдают за кого хотят — мне теперь всё равно, — равнодушным, безжизненным голосом ответила Мирсина. — Лучше бы я умерла…
  И чтоб не слышать дальнейших излияний докучливой няньки, натянула на голову тяжёлое бобровое одеяло.
   3
  Вернувшись после вызволения царевича Левкона из Скифии в Феодосию, Хрисалиск сразу направился на теменос, а отдав долг благодарности богам, до вечера занимался в пританее вместе с другими демиургами поднакопившимися в его отсутствие городскими делами.
  Рассказав во время ужина Лесподию и спустившейся ради этого из своих покоев в триклиний Мелиаде о столичных новостях и прежде всего о Герее, Элевсине и Делиаде, Хрисалиск предложил завтра же отправить в подарок Левкону и Герее часть своих рабов, поскольку после устроенной Гереей распродажи Старый дворец остался почти без слуг. Разумеется, Лесподий и Мелиада целиком и полностью одобрили это решение.
  Вместе с присутствовавшим в триклинии епископом Пакором тут же определились, сколько нужно отправить рабов (шесть рабов и столько же рабынь) и кого именно, отобрав самых крепких, молодых и красивых, достойных служить царевичу и царевнам. Лесподий предложил включить в их число и недавно купленного у навклера Лимнея по желанию Мелиады юного скифа, держать которого здесь, в двух шагах от скифской границы, чересчур рискованно и неразумно. Хрисалиск согласился с зятем, не стала возражать и Мелиада, молчаливо признав, что с покупкой этого скифа она ошиблась: несмотря на юношескую привлекательность и красоту, в нём ещё слишком много было детской робости и слишком мало мужской силы.
  Кроме столь необходимых сейчас в Старом дворце рабов, решено было отправить столичной родне десяток амфор привозного эллинского вина, три деревянных бочонка горного таврского мёда, по четыре горшка с любимым Гереей и Элевсиной сливовым и вишнёвым вареньем, а также изюм, сушёные абрикосы, фиги, финики, лесные и грецкие орехи.
  Новость о принятом хозяевами решении, понятное дело, моментально стала известна рабам. Запертые на ночь в своих спальнях, отобранные к переезду рабыни лили обильные слёзы в объятиях утешавших их подруг, с которыми им завтра предстояло навсегда расстаться. Всем в хрисалисковом доме было известно, что в отличие от мягкой и доброй Мелиады, её прекрасная сестра-царевна была строгой госпожой, щедрой на наказания провинившимся и нерасторопным служанкам. Зато её муж, царевич Левкон, не в пример их нынешнему господину Лесподию, как все ещё раз недавно убедились, не замечал никого из женщин, кроме своей божественной