Савмак. Пенталогия

выехал через западные ворота и, после небольшой остановки, понадобившейся Никию, чтобы кинуть к подножию гермы пару серебряных монет и попросить у Гермеса благополучного пути, поскакал вдоль ворчливого пепельно-серого моря на север.
  Скользя взволнованным взглядом по проплывавшим по сторонам высоким заборам и проглядывающим за ними среди голых деревьев красным крышам греческих усадеб, Савмак вспомнил, как ехал с братьями позади дяди и отца по этой самой дороге в обратном направлении. Сколько времени с тех пор прошло — полмесяца? месяц? — Савмак не знал. И вот то, о чём он непрестанно думал и мечтал с той самой минуты, как очнулся от смертного сна в греческом плену, вдруг случилось, когда он меньше всего этого ожидал, и без всяких его усилий: пленивший его греческий город выпустил его из своих каменных жерновов!
  «Куда мы едем? — в который раз спрашивал он себя, разглядывая медленно надвигавшуюся слева впереди гору, с обращёнными к заливу и городу крутыми склонами и плоской как стол вершиной, с которой вытянула к низким облакам серую гусиную шею греческая дозорная башня. — В принадлежащую старику усадьбу? Или мы везём вино, продукты и девок охраняющим внешнюю стену воинам?.. Вряд ли охранять на обратном пути пустые кибитки поедут два десятка воинов, наверно, пошлют с нами двух или трёх… А вдруг мы поедем дальше?»
  Доехав рысью до загородной стены, отряд не свернул в гостеприимно распахнутые справа ворота воинского лагеря, а остановился перед закрытыми наружными воротами. Пока стражи вынимали из проушин толстый запорный брус и открывали окрашенные в свежий кроваво-красный цвет воротные створки, Никий попрощался с провожавшим его от городских ворот отцом и возглавлявшим охрану Северной стены косметом эфебов Мосхионом, призывавшими его не терять бдительности в пути в нынешние опасные времена и непременно засветло доскакать до Длинной стены (единственный сын Мосхиона, 18-летний Гелий, ходил у Никия в ординарцах). Заверив отца, что всё будет хорошо, Никий толкнул толстокожими каблуками тёмно-зелёных скификов нетерпеливо перебиравшего удила коня, погнав его рысцой через воротный створ к мосту.
  Как только передняя кибитка покатила к воротам, Савмак, застывший на облучке, боясь лишний раз дохнуть, торопливо взмахнул кнутом. Прогрохотав по перекинутому через многоводную зимой Истриану узкому мосту, отряд порысил через глухо шелестящее коричневое камышовое море и через минуту вынесся на вольный степной простор. Здесь Никий наконец дал каурому волю, переведя его в галоп.
  Проводив долгим печальным взглядом черневшие друг за другом слева от дороги четыре кургана, под которыми спали вечным сном его погибшие при штурме Феодосии соплеменники, Савмак, дабы не отстать от рванувшей вверх по пологому косогору передней кибитки, принялся бодрить свою четвёрку кнутом, доставая тонким длинным концом до крупов передней пары. Взгляд его ежесекундно обращался налево, в закатную сторону, где, он помнил, в каких-то двух фарсангах беззвучно струился заветный Бик. Воля вот она, рядом — рукой дотронуться можно! А всё равно никуда не денешься — от всадников на упряжке не ускачешь! Даже если обрезать постромки… Эх, окажись сейчас здесь его Ворон! Вскочил бы на его спину и полетел туда, за горизонт, стрелой — и получаса бы не прошло, как оказался в Скифии!
  Промчавшись во весь дух два фарсанга на север, Никий у развилки свернул на постоялый двор, чтобы дать получасовую передышку взопревшим коням, а всадникам подкрепиться положенными жёнами и матерями в торока в дорогу припасами, поскольку следующая остановка будет аж вечером за воротами Длинной стены.
  Савмак сперва подумал, что этот укрывшийся в широкой балке постоялый двор, который он видел впервые, и есть цель их поездки. Но команды выгружать припасы не последовало; рабы и рабыни, как и раненый в ногу воин, остались в кибитках. Стало ясно, что передохнув, они двинутся дальше. Скорей всего их путь лежит в Пантикапей, догадался наконец Савмак. Должно быть, они везут дань правителя Феодосии своему царю. Значит, бежать нужно сейчас…
  Соскочив с облучка, Савмак набрал из-под него охапку соломы и положил четырьмя кучками к ногам своей упряжки, одновременно оглядев исподлобья просторный пустой двор. До распахнутых настежь единственных ворот в северной стене, через которые видна была часть обсаженного жёлтыми ивами и серебристыми тополями пруда и разбегавшиеся сразу за ним на три стороны дороги, от савмаковой кибитки было шагов двадцать — двадцать пять. С правой стороны, в семи шагах от стоявших друг за дружкой задом к воротам кибиток, спешившиеся воины привязали к перекладинам и столбам опоясывающего двор навеса своих коней. Сами