Савмак. Пенталогия

тянется широкий ров.
  В этот момент, предупреждённый заглянувшим одним глазом за полог Гелием, Никий вылез наконец из уютного нутра кибитки на передок и на ходу пересел на каурого, чтобы въехать в ворота Длинной стены, как полагается, во главе своего отряда. Проехав, к разочарованию Савмака, мимо радушно распахнутых ворот вытянувшегося широким прямоугольником слева от дороги постоялого двора, отряд прогрохотал по перекинутому через ров мосту и втянулся в открытую между сдвоенными массивными башнями пасть проезжих ворот. Бросавшиеся в глаза чёрные потёки смолы и языки густой копоти на серой стене над воротами, как и белевшие свежей древесиной створки ворот, свидетельствовали о недавно происходивших здесь боях. Да, прорваться через такое укрепление оказалось совсем не просто даже с многотысячным войском! Не менее сложным делом представлялось пересечь его одинокому беглецу в обратном направлении: если со стены ещё можно как-то спуститься на аркане, в крайнем случае, спрыгнуть, то перебраться через залитый внизу дождевой водой ров можно не иначе, как по мосту. Как только замыкающие крохотный обоз всадники оказались за стеной, стражи с грохотом затворили тяжёлые воротные створки. На душе Савмака, и без того унылой, стало совсем пасмурно.
  — Ну, как там Феодосия, стоит? — спросил Никия с дружелюбной улыбкой приведший к воротам ночную смену гекатонтарх, после того как выяснил, кто, откуда и куда следует. — Говорят, вам здорово досталось?
  — Слава Зевсу Сотеру и царевичу Левкону — город цел и невредим! — ответил с такой же открытой улыбкой Никий. — Мы, можно сказать, легко отделались… А вы тут, говорят, придумали для варваров какую-то хитрую мышеловку?
  — А давай, гекатонтарх, заворачивай к нам, — кивнул начальник стражи в сторону наполовину открытых ворот лагеря пехотинцев. — Комнат свободных много, зачем вам платить Пандору? За ужином расскажешь, как у вас там было дело, послушаешь, как мы тут воевали.
  Никий, которого так и подмывало поведать боспорским соратникам (самих себя живущие на отшибе феодосийцы боспорцами как бы и не считали) о геройский делах защитников родного города, в которых он сам сыграл далеко не последнюю роль, охотно принял предложение. Кинув в руки подошедшему с расплывшейся по широкому курчавобородому лицу приветной улыбкой сборщику дорожной пошлины пару драхм за проезд хрисалисковых кибиток (для военных проезд был свободен), Никий тронул каурого за уводившим в лагерь дневную стражу гекатонтархом.
  Увидя выбравшихся из передней кибитки шестерых красоток, а также торчащие из соломы горлышки винных амфор, начальник стражи, назвавшийся Никагором, вскинув на Никия масленно заблестевшие глазки, предложил:
  — Наши ночлег и жратва, твои — вино и девки. Договорились?
  — Не могу, приятель, извини! — покачал отрицательно головой Никий, продолжая мягко улыбаться. — Вино и рабыни — подарок Хрисалиска царевичу Левкону и Герее. Я обязан доставить их в целости и сохранности. А за вином пошли кого-нибудь к Пандору — я заплачу.
  — Ну, ладно, ловлю тебя на слове! А шлюх у нас тут и своих хватает. Хотелось, правда, попробовать свежатинки, — проводил Никагор алчным охотничьим взглядом скрывшихся по указке Никия в ближайшей комнате миловидных и фигуристых, как на подбор, рабынь (оно и понятно: царевичу Левкону в подарок абы кого не пошлёшь!), — но раз нельзя, так нельзя.
  Оставив на время Никия, Никагор отправил трёх своих воинов к Пандору за шестью амфорами лучшего вина, а ещё одного — в соседний лагерь с приглашением хилиарха и гекатонтархов конников на дружескую пирушку. Следя за тем, как его воины, заметно уставшие после целого дня, проведённого в седле под холодным дождём, привязав лошадей к кибиткам, рассёдлывают их, прячут сёдла, чепраки и потники в кибитках, вынимая оттуда и бросая под передние ноги коням большие охапки соломы, Никий негромко приказал двум своим декеархам оставить возле кибиток по одному стражу, дабы у здешних вояк не возникло соблазна что-нибудь оттуда умыкнуть.
  Возницы тем временем выпрягли коней из упряжи, привязали недоуздками к дышлам, набросали к их мордам соломы и присоединились к своим четырём товарищам, вылезшим вслед за колченогим соматофилаком из задней кибитки и следившим теперь голодными глазами за Никием в надежде, что прежде чем запереть на ночь, их не забудут покормить. Поскольку двери солдатских комнат не имели запоров, Никий не знал, как быть: оставлять рабов незапертыми под присмотром часовых казалось ему слишком рискованным: вероятность, что утомлённые тяжёлой дорогой воины заснут на посту, была велика.
  Из затруднения его вывел вновь подошедший Никагор, предложивший запереть