Савмак. Пенталогия

подбородок, Савмак сразу подумал, что, наверно, этот малый ходит у хозяев в любимчиках, и надо бы держаться от него подальше.
  Хотя Герак и позвавший Савмака к себе сармат переговаривались между собою по-эллински, Савмак уловил из их перебранки, что сармат, похоже, возжелал потешиться с ним, как женщиной (он кое-что слышал об этих дурных греческих забавах — как будто грекам для этой цели женщин недостаёт!), а Герак воспротивился этому. Соплеменник (пусть и задонайский!) Дул, на дружеское покровительство которого рассчитывал Савмак, почему-то не спешил подать голос. Поэтому Савмак пребывал в нерешительности, податься ли ему к Гераку, или лечь спать прямо здесь, возле отхожего места. Когда Герак опять позвал его по-скифски к себе, Савмак, наконец, решился и осторожно, чтоб не наступить в темноте на вытянутые под плащами ноги, двинулся к левой стене. Поймав его за руку, Герак, чуть подвинувшись, положил его рядом с собой под стенку.
  — Парни, чуете: новенькие пахнут сладко, как бабы, — послышался через минуту громкий шёпот сармата.
  — Они подмылись, как невесты перед брачной ночью, ге-ге-гэ! — откликнулся его сосед.
  — Эй, феодосийцы, кто хочет сегодня стать моей невестой? — пригласил Ардар.
  — Слышь, Ардар, заткни пасть, а то завтра скажу Арсамену, — повысил голос Герак. — Хозяин не велел задирать новичков.
  — Ладно, ладно, — примирительно молвил Ардар. — Я же думал, может, они сами хотят познакомиться с нами поближе, только стесняются признаться.
  Трое рабов, лежавших между Ардаром и Гераком, сдержанно захохотали.
  Скоро все разговоры, шепотки и шуршания стихли, сменившись через пару минут многоголосым храпом.
  Вжавшись правым боком в шершавые камни стены, Савмак лежал на спине, положив под голову скатанный кафтан и укутавшись по шею плащом, всё ещё с некоторой опаской вслушиваясь в шевеления и тихие вздохи ворочавшегося рядом без сна Герака. Но вот засопел негромко носом и он, а к Савмаку сон всё не шёл. Перед его уставившимися в невидимый потолок глазами, будто наяву, высветилось из темноты невыносимо прекрасное мраморное лицо Гереи, с устремлёнными на него изумрудными звёздами глаз, затем полуоткрытые налитые груди и вся её легко угадываемая под тонким облегающим платьем дивная, созданная для бесконечного наслаждения фигура. «И эту женщину, богиню, — думал он, — нужно будет отдать Палаку?.. Или не отдавать, оставить себе?.. Нет, придётся отдать — такая женщина рождена, чтоб быть царицей». Савмак грустно вздохнул. «Но как уберечь её от насилия? — обеспокоился он новым вопросом. — Ведь как только она окажется у нас в руках, рабы накинутся на неё, как свора голодных псов! И один я не смогу им помешать… И имя Палака вряд ли их остановит… Как же быть? Оставить её с дочерью здесь, захватив в плен одного Левкона?.. Нет, нельзя. И остальные, конечно, с этим не согласятся… Ага! Кажется, придумал! Нужно сделать упор на их жадность и страх. Пообещать, что Палак озолотит их, если они доставят её к нему целой и невредимой, и сдерёт с них живьём шкуру, если она пожалуется царю на их насилие. Это должно на них подействовать… Итак, как ни жаль, жену Левкона придётся отдать Палаку — другого выхода нет. Да, такая женщина не для меня». Савмак опять скорбно вздохнул. «А себе я выпрошу её дочь — думаю, Палак мне не откажет. Может, со временем, дочь станет такой же прекрасной, как и её мать. Хорошо бы… Может, ведунья, когда предрекала мне любовь царевны, имела в виду боспорскую царевну?.. Жаль, я даже не заметил, как она выглядит. На кого она похожа — на мать или отца? Хорошо бы — на мать…»
  В бесплодных попытках припомнить хоть какие-то черты лица юной дочери Гереи мысли Савмака становились всё медленней и глуше, словно удаляясь от него по длинному тёмному коридору. Его налившиеся свинцовой тяжестью веки помалу опускались всё ниже и наконец сомкнулись, отгородив коридор с ускользавшими в бесконечность мыслями чёрным непроницаемым пологом.
  Первый день раба Савмака в Старом дворце боспорских царей закончился. Сколько ещё ему предстоит таких дней и ночей?
   5
  На второй день после Фесмофорий, когда наступило полнолуние — самое благоприятное время для создания семьи, состоялась свадьба 16-летней дочери Гераклида Агафоклеи и 25-летнего сына Артемидора Каллиада.
  Вечером накануне Каллиад и Агасикл (которому предстояло расстаться с холостой жизнью через день) по традиции закатили в одной из портовых харчевен прощальную пирушку для друзей, с участием лучших в городе музыкантш и танцовщиц и самых соблазнительных и дорогих гетер, естественным образом превратившуюся ближе к полуночи в разнузданную пьяную оргию, растянувшуюся до утра.