Савмак. Пенталогия

по зубам на Боспоре и бежал оттуда, поджав хвост, как побитый пёс, он вряд ли захочет соваться к нам, чтобы получить под зад ещё и здесь, и надо этим воспользоваться. Мои возражения, что Палак ушёл с Боспора, лишь получив огромный выкуп, этот гераклидов приживальщик — откуда он только свалился на нашу голову! — тут же ухитрился обратить в свою пользу! Он заявил, что огромные богатства, накопленные скифами при Скилуре, послужат сильнейшим магнитом для боспорцев, гераклейцев, понтийцев и роксолан, которых мы призовём к совместному походу на Неаполь.
  — Ловок, ублюдок! — выругался в сердцах, устроившийся с кубком вина напротив Стратона Апемант.
  — Да, хитёр и изворотлив, как лис, — молвил занимавший центральное хозяйское ложе Формион. — Надо отдать ему должное — голова у него работает.
  — Времена царицы Амаги давно миновали. Роксоланы теперь союзники скифов, — напомнила сидевшая напротив Формиона, уперев локти сцепленных на животе рук в золочёные подлокотники кресла, Мессапия. — А вместе они сила.
  — Вот то же самое заявил набившейся в театр толпе и я, — обратил на секунду свой взгляд на Мессапию Стратон.
  — И что же ответил Минний? — спросил, отхлебнув из своего любимого золотого с двумя крупными рубинами и двумя изумрудами канфара (свадебный подарок Скилура), Формион.
  — Сказал, что дружба варваров так же изменчива, как погода в море: сегодня царь Тасий дружен со скифами, а завтра, если посчитает это выгодным, опять станет их врагом. Едва начав царствовать, сказал он, молодой царь Палак уже успел стать врагом Боспора. Нужно постараться рассорить его ещё и с роксоланами. Но для этого, сказал он, нужно доверить власть людям, готовым действовать. Под лежачий камень, мол, вода не потечёт. И первый шаг к нашей великой цели — освобождению Равнины, должен быть сделан на ближайшей экклесии. И заполнившее все скамьи и проходы дурачьё слушало его с разинутыми ртами, а в конце разразились шквалом одобрительных выкриков и рукоплесканий.
  — Вот же ублюдки! — повторил сквозь зубы любимое ругательство Апемант, и лишь присутствие Мессапии удержало его от того, чтобы плюнуть в сердцах на мозаичный пол триклиния.
  — Сколько волка ни корми… — согласился с младшим братом Стратон, потянувшись к столу за вновь наполненным виночерпием по его знаку кубком.
  — Поглядим ещё, как они проголосуют, — молвил Формион. — Рукоплескать краснобаю-оратору это одно, а бросать черепки в урны — совсем другое… Однако язык у этого Минния подвешен не хуже, чем у его отца.
  — Так может, пока не поздно, пусть один из наших скифов отправит его меткой стрелой на встречу с отцом? — предложил Апемант.
  — Вот как раз уже поздно, — возразил Формион. — Надо было это сделать пару месяцев назад, когда он только здесь появился, — поглядел он на братьев с укоризной.
  — Но кто ж тогда мог подумать, что этот нищий бродяга будет представлять для нас опасность! — воскликнул в своё с братом оправдание Стратон.
  — Но может ещё и не поздно, — вмешалась в разговор мужчин Мессапия. — Его смерть накануне выборов послужит для всех предостережением и уроком, что не стоит шутить со скифами.
  — Верно! — воскликнул горячий Апемант, ударив кулаком по кожаной обивке лежака.
  — Нет, не стоит, — молвил Формион после минутного раздумья. — Это убийство может повредить нам. Напугав народ, можно вызвать с его стороны действия обратные ожидаемому… Не будем пока торопиться. Дождёмся, каков будет итог выборов… А там, может статься, наше золото окажется вернее стрелы.
  — Боюсь только, что этот Минний унаследовал от отца не только бойкий язык, но и ослиное упрямство, — молвил вполголоса, поставив на столик допитый канфар, Стратон.
  — Как знать, как знать, — покачал задумчиво седовласой головой Формион. — Надеюсь, он всё-таки окажется умнее…
  И вот наступил день экклесии.
  Днём ранее отбывшие свой срок иереи, демиурги и эйсимнеты, как полагается, почтили оказывавших им весь год незримое содействие полисных богов благодарственными жертвами и дарами.
  Едва забрезжил рассвет, граждане Херсонеса, кроме разве что лежачих больных, одевшись потеплее и прихватив с собой приготовленные заботливыми жёнами и матерями дорожные кожаные и холщовые сумки с едой и питьём на целый день, как ручейки во время дождя, потянулись со всех концов города на агору, стремясь занять места поближе к алтарю. Громкоголосые глашатаи лишь для порядка пробежались по улицам навстречу людскому потоку с напоминанием о сегодняшнем народном собрании. К моменту, когда заканчивающий своё годичное «царствование» жрец-басилей Гиппоклид, дождавшись, когда золотисто-оранжевый диск Гелиоса, показался