Золотые дары, которыми боспорский басилевс Перисад Пятый почтил память почившего скифского царя Скилура, по пути в Скифию таинственным образом превратились в бронзу и медь. Молодой Палак, по воле отца избранный войском в обход трёх старших братьев новым царём Скифии, получил желанный предлог для вторжения на Боспор…
Авторы: Михайлюк Виктор Сергеевич
её грудь. Череда непрестанных ночных скачек на Акасте и вправду немного его утомила.
Сев на ложе, Канит нащупал ногами на полу свою одёжу и стал не спеша, на ощупь одеваться. Перекатившись на другую сторону широкого ложа, Акаста проворно влезла через голову в длинную сорочку, накинула на голову и плечи тёмную пуховую шаль, сунула ступни в обшитые серым заячьим мехом полусапожки и осторожно двинулась к двери.
— Пойду, гляну, нет ли кого во дворе.
— Угу…
Нашарив рукой у стены башлык (пояс и оружие он в свои ночные вылазки к Акасте не брал), Канит нахлобучил его поглубже на голову, больно стукнувшись в темноте коленом о глиняную греческую жаровню, прокрался на ощупь к окну и открыл ставню. Подошедшая с другой стороны Акаста шепнула, что всё спокойно, и он привычно выскользнул гибким ужом через узкое оконце наружу.
На дворе было почти так же темно, как и в доме, только заметно холоднее — землю и лужи сковал лёгкий морозец. На тёмном небе, в редких разрывах чёрных облаков, мерцали одинокие огоньки далёких небесных костров.
Не обращая внимания на вертевшегося под ногами дворового пса, для которого он был своим, Канит наложил пятерни на прикрытые тонкой сорочкой массивные округлости бёдер Акасты, вдавил её спиной в обложенную соломенными снопами стену у открытого окна и вгрызся в её покорно подавшиеся навстречу губы страстным прощальным поцелуем.
— Так я приду завтра? — шепнул он, скользнув горячими губами от рта по гладкой скуле к её уху.
— Приходи…
Оторвавшись наконец от сладкого бабьего тела, Канит, пригнувшись, бесшумно проскользнул вдоль стен к воротам, подтянулся на руках и с кошачьей ловкостью скакнул на ту сторону, чтобы, сделав круг проулками, пробраться на родное подворье с противоположной стороны. Ласково трепля по кудлатому загривку жавшегося к её ногам пса, Акаста дождалась, пока Канит перемахнул через ворота, запахнулась поплотнее в шаль и, улыбаясь, пошла в дом.
Часа через три после рассвета в дом вождя зашёл Сакдарис. Войдя в комнату Канита, он мельком глянул на аккуратно застеленное пустое ложе Савмака и тотчас перевёл взгляд на лежавшего, утопив лицо к расшитой красными конями подушке, на низкой кипе овчин у противоположной стены Канита.
— Всё дрыхнешь, соня? — Сакдарис бесцеремонно поддал носком скифика в голую пятку приятеля. — Вставай, лежебока — давно день на дворе.
— Угу, счас, эх-хе-э… встану…
Перевернувшись на спину, Канит сладко зевнул во весь рот и потянулся, глядя из под опухших от сна век на ухмыляющегося двоюродного брата, отчего треугольная розовая вмятина, оставленная пару месяцев назад греческим копьём под его левым глазом, которой он очень гордился, сделалась глубже, словно ямочка на щеке улыбающейся девчонки.
— Что, небось, всю ночь служаночку объезжал? Ге-ге-э!.. Поехали теперь ушастых погоняем!
— Угу… Счас только укушу чего-нибудь наскоро, и поедем.
Откинув чёрную лохматую бурку, служившую ему одеялом, Канит стал торопливо одеваться. Сказав, что они ждут его через десять минут возле Верхних ворот, Сакдарис отправился к себе.
Заглянув по пути на поварню в комнату к сёстрам, Канит застал на месте обеих. Вжавшись спиной и затылком в прислонённые к высокой резной деревянной спинке греческой кровати подушки, Мирсина с отсутствующим видом наматывала на длинное веретено пряжу, которую распускала с пушистого клубка сидевшая в её ногах Госа. На бобровом покрывале между бедром Мирсины и завешенной цветастым ковром, с плавающими в озере лебедями, стеной, свернувшись в клубок и спрятав нос в пушистом хвосте, отсыпалась после ночной охоты любимая белая кошка Мирсины Пушинка.
Мирсина сильно переменилась после гибели любимого брата и жениха. От прежней весёлой, жизнерадостной хохотушки и щебетуньи не осталось и следа! Ничто её больше не радовало, ничто не вызывало у неё интереса. Хотя от едва не сгубившей её болезни она мало-помалу оправилась, вновь приятно округлившись в лице и всех нужных местах, прежней шаловливой резвости, румянца на щеках, живого блеска в глазах не стало. Она больше не бегала гулять и сплетничать с подружками, не совершала конных прогулок, не качалась с малышнёй под дубом на качелях, даже почти не выходила из дому, лежала по целым дням в своей кровати, механически, без интереса, занимая руки какой-нибудь женской работой, и думала свою неотвязную горькую думу. Синта всех уверяла, что надо лишь пережить зиму, а как только пригреет весеннее солнышко, Мирсина снова оживёт. На то и надеялись.
— Мирсина! Едем с нами на охоту! — ласковым просящим голосом позвал Канит. — Хватит тебе уже тут киснуть. На дворе распогодилось, разомнёшь
