Савмак. Пенталогия

кое-где из дыр камкой, растоптанными всмятку матрасами и тёмными от грязи, засаленными подушками.
  Гинекономов в казарме было немного — всего человек двадцать. Компанию им составляли около десятка беззастенчиво светивших голыми и полуголыми телесами порнай различного возраста и комплекции: какая ж казарма без баб?! Некоторые гинекономы лениво валандались в полутёмных углах со шлюхами, большинство же, утомившись и пресытившись бабьими ласками, собравшись кучками по трое-четверо, метали кости. Все они, предупреждённые выгнанной из комнаты гинекономарха любовной парочкой, прервав на минуту свои занятия, молча изучали настороженными и по большей части недобрыми взглядами неспешно прошествовавшего в сопровождении Бастака по широкому центральному проходу, свалившегося им по милости Акрополя, как снег на голову, нового начальника.
  Как пояснил Ламаху Бастак, сейчас в казарме оставались лишь те, кто охранял эргастул и пребывал на подхвате. Ночная стража отдыхала дома (почти все гинекономы жили в собственных или родительских домах, там же держали и своих коней; из-за огромных размеров Пантикапея следившая за порядком на его улицах стража, состоявшая на две трети из скифов-сатавков и на треть из меотов, была конной), остальные находились в разъездах по городу. Все вместе гинекономы собираются возле казармы только по утрам, перед тем как получить задание и разъехаться по городу. О том, что пустующие стойла внизу сданы в аренду столичным купцам и имеющим коней, но не имеющим дома вместительных конюшен окрестным жителям, а в казарму за небольшую плату пускают любителей плотских утех, которым с наступлением зимних холодов некомфортно стало валандаться под открытым небом, Бастак пока сообщать не стал — пронырливый соматофилак, поселившись в казарме, очень скоро и сам всё узнает о здешних порядках.
  Оглядывая свои новые владения, Ламах брезгливо морщился. Его покоробили грязь, зловоние и разбросанные средь бела дня постели.
  — Не воинская казарма, а свиной хлев! Да и в хлеву, наверно, чище! — выплеснул он своё недовольство, идя с Бастаком обратно к лестнице. — К завтрашнему утру полы помыть, сор и пыль из-под топчанов и паутину из углов и с потолка вымести!
  Говорил он нарочито громко и властно, не только для Бастака, но и для всех, кто был в казарме.
  — Держись теперь, ребята: явилась новая метла с Акрополя, начнёт мести по-новому, — летели вслед ироничные комментарии гинекономов, которым Форак успел рассказать об устроенной «кривоносым» внизу взбучке.
  — Соматофилак хренов!
  — Корчит тут из себя архистратега!
  — Да ещё если поселится в казарме — совсем нам тут житья не станет!
  — Ничего, ребята! Вот увидите: наши ласковые тёлочки быстро отучат этого хромоногого быка бодаться!
  — А может, он к бабам равнодушен!
  — Ну тогда ты, Исил, должен будешь расстараться ради товарищей — перед твоей красотой ему ни за что не устоять!
  Гинекономы грянули дружным смехом, и громче всех хохотали присутствовавшие в комнате женщины
  — Завтра утром предоставишь мне поимённый список всех гинекономов, — сказал отлично всё слышавший Ламах Бастаку на лестничной площадке, — Извести всех, чтоб завтра все были на смотре с конями, в доспехах и с оружием.
  После конюшни и казармы Ламах хотел осмотреть эргастул, но, узнав от Бастака, что начальник тюрьмы Олгасий с утра отправился в город по каким-то своим делам, да и многих узников, как обычно, увели с утра в дикастерий на суд, решил отложить свой визит до завтра.
   10
  Когда Формион, попрощавшись на перекрёстке с братом, вернулся домой, горя желанием рассказать Мессапие подробности своего свидания с Миннием, дом его, как и весь город, был погружён во тьму и сонную тишину.
  Собственно, Формиону принадлежал не один дом, а весь квартал из четырёх примыкающих друг к другу домовладений, выкупленных у прежних хозяев после женитьбы его сына Стратона на Мессапие и соединённых пробитыми в смежных стенах дверными проёмами. Когда Мессапия жила в городе, там располагался многочисленный отряд её телохранителей со своими конями.
  Вообще-то Мессапия тесный, шумный, зловонный, как всякое людское скопище, Херсонес не любила, предпочитая с ранней весны до поздней осени жить вместе с сыном в окружённой садами и виноградниками формионовой усадьбе, в 30 шагах от навевающей в летний зной благодатную прохладу, зеленовато-прозрачной воды Двурогой бухты и в 60 шагах от храма Девы на Девичьем мысу, жрицей которой она была. Благодаря своим скифам, исполнявшим по воле царя только её приказы, Формион, полновластный хозяин Херсонеса, сам был фактическим пленником и рабом своей властолюбивой