Золотые дары, которыми боспорский басилевс Перисад Пятый почтил память почившего скифского царя Скилура, по пути в Скифию таинственным образом превратились в бронзу и медь. Молодой Палак, по воле отца избранный войском в обход трёх старших братьев новым царём Скифии, получил желанный предлог для вторжения на Боспор…
Авторы: Михайлюк Виктор Сергеевич
и, с обильно струившимися по щекам слезами, молившей о пощаде. После трёх десятков безжалостных ударов она повисла без чувств на привязанных крестом к задней дуге кибитки руках. Мессапия велела окатить окровавленную спину истязуемой водой и продолжать.
Стоявший рядом с женой Стратон Старший, не понимавший по-скифски (учить язык варваров он считал ниже своего достоинства, тем более что его жена прекрасно говорила по-эллински), лишь теперь догадался, что Мессапия приговорила несчастную няньку сына к смерти. Сказав, что поскольку ребёнок почти не пострадал, то этого довольно, он приказал рабам отвязать рабыню.
— Жалко стало свою подстилку толстозадую, да?! — рассердилась на мужа Мессапия. — А ведь она виновата куда больше кобылы!
— Не спорь с мужем, злая женщина! — вскипел в ответ Стратон. — Будет так, как я сказал!.. Хорошие рабыни слишком дорого стоят, чтобы убивать их почём зря.
Гневно сверкнув глазами, Мессапия, тем не менее, подчинилась и, обиженно сомкнув губы, забралась с сыном через передок в кибитку. Стратон сел возле возницы и позвал сына. Поставив его между колен, он вложил ему в маленькую ручку отнятый у возницы кнут. Вдвоём они принялись стегать со всей силы рванувших со двора вскачь лошадей, в особенности стараясь попасть под хвост ударившей царевича кобыле.
С того накрепко запечатлевшегося в детской памяти дня Стратон Младший не упускал возможности постегать лошадок: запряженных ли в кибитку или телегу, привязанных ли во дворе к коновязи, испытывая острое наслаждение оттого, что лошади — такие сильные и большие — боятся его — такого слабого и маленького — и шарахаются в страхе, когда он замахивается на них кнутом. Конечно, поначалу его детские удары досаждали им не больше, чем укусы слепней, но по мере того как мальчик рос, рука его делалась крепче, а удары батога или плети, которыми он ради забавы что ни день потчевал неповинных лошадей (случалось, доставалось от него и некстати подвернувшимся под руку собакам), становились всё чувствительней, тем более что он с особым удовольствием стегал по самым болезненным местам: по губам, по ушам, по шее, по брюху, по репице, под хвостом…
Став чуть постарше, он принялся творить собственноручную расправу и над чем-либо не угодившими ему рабынями и рабами. Отец, мать и дед жестокие развлечения юного Стратона не пресекали и даже восторгались настоящим властным «царским» норовом, передавшимся ему с кровью деда Скилура: таким и должно быть будущему правителю Херсонеса — строптивых, как дикие степные кони-тарпаны, херсонеситов можно держать в повиновении только по-настоящему сильной и безжалостной рукой! Лишь рукоприкладство в отношении раба-учителя было царевичу строго-настрого запрещено. Более того — по жалобам учителя на его непослушание и леность в учёбе, Стратона лишали любимых сладостей и возможности погонять лошадей. Впрочем, после смерти отца, случившейся, когда Стратону Младшему было 10 лет, ему удалось решить проблему с учителем по-другому.
Заприметив, что Сократ (так звали учителя) неравнодушен к одной из рабынь — черноволосой колхидянке Медее, Стратон, после того как был в очередной раз наказан по жалобе не в меру усердного наставника, призвал эту самую Медею в комнату, где они занимались. Приказав ей встать на «четыре ноги», он заголил ей зад и, сев ей на спину, жестоко высек на глазах у учителя за какую-то придуманную вину, после чего предложил Сократу сделку: тот не будет больше на него жаловаться, а за это Стратон позволит ему в отведённые для занятий часы забавляться с этой или любой другой рабыней. Разумеется, предложение было принято, и с этого дня 30-летний Сократ стал наставником будущего херсонесского басилевса не только в скучных школярских науках, но и в самой важной и восхитительной науке любовных наслаждений, не уставая расхваливать перед Мессапией и Формионом высокий ум, блистательные способности и успехи в учёбе своего подопечного. Впрочем, Стратон обладал цепкой памятью, и когда учителю удавалось увлечь его своими рассказами, без труда впитывал многотрудные эллинские премудрости, так что Сократ не так уж сильно грешил против истины.
Проводив свёкра и сына в Старый Херсонес, Мессапия неожиданно зашла в комнатку учителя Сократа, получившего внеочередной день отдыха. То, какого рода уроками он занимается со Стратоном помимо школьных наук, разумеется, не было для неё тайной. Иногда, в отсутствие свёкра и сына, она и сама брала уроки у красивого молодого учителя, испытывая, насколько он сведущ в науке наслаждений. Но в этот раз у неё были насчёт него другие планы. Мессапия велела Сократу немедля отправиться в город, разыскать там Минния, сказать ему без чужих ушей, что она желает
