Савмак. Пенталогия

пальцев. После того как рабыня, согнув гибкую спину, осторожно опустила свою ношу на столик возле дивана, а Сократ перенёс к столику один из табуретов, оба они по мановению руки хозяйки, поклонившись, поспешно выскользнули из комнаты.
  — Твой раб сказал, что ты хотела меня видеть? — заговорил Минний, подняв глаза с распирающей хитон пышной женской груди на лицо хозяйки дома.
  Усевшись на свисающую длинным хвостом и задними лапами с дивана пятнистую шкуру, Мессапия жестом пригласила Минния сесть на стоящий напротив табурет.
  — Конечно, это женщине место на табурете, но я как-никак дочь царя, а тебе, как бывшему рабу, думаю, не привыкать сидеть и на более жёстких скамьях, — не удержалась она от укола, начав словесный поединок.
  Сделав улыбку чуть шире, Минний сел на табурет, не переставая ласкать восхищённо-восторженным взглядом тщательно подкрашенное к его приходу гладкое холёное лицо дочери Скилура. Они уже видели друг друга пару раз на теменосе и агоре во время выборной экклесии и на следующий день, но так близко, с глазу на глаз, оказались впервые.
  — Твоя правда, благородная царевна, этот табурет гораздо удобнее, чем привычная мне скамья гребца.
  — Поведай мне о своих злоключениях за морем, — попросила Мессапия, берясь на правах хозяйки за серебряный кувшин с вином. — Я ведь любопытна, как всякая женщина.
  Желая, чтобы с гостя скорее слетели скованность и осторожность, столь естественные при первой встрече, она смешала в его кубке две трети сладкого хиосского вина с третью тёплой воды из бронзовой гидрии, а себе налила вина пополам с водой.
  — Пью за неувядаемую красоту прекрасной дочери царя Скилура, — взяв из унизанных перстнями мягких пальцев Мессапии канфар, возгласил Минний. — По-моему, с того дня, как я впервые увидел тебя въезжающей в Херсонес пятнадцать лет назад, ты совсем не изменилась.
  — Благодарю, — улыбнулась его лести Мессапия, которой, как и любой женщине, никогда не приедалось выслушивать похвалы своей неподражаемой красоте. С каждым выпитым глотком и с каждой произнесенной фразой Минний делался ей всё более симпатичен.
  Отхлебнув за раз около трети, Минний уставился в свой затиснутый между ладонями канфар, словно пытался увидеть в кроваво-красном зеркале вина тот солнечный весенний день, когда весь город, отложив все дела и прервав все работы, высыпал на городскую стену и ведущие от главных ворот до формионова дома улицы, чтобы взглянуть на дочь могущественного царя скифов, отданную в жёны единственному сыну Формиона в качестве залога и гарантии недавно заключённого между Скифией и Херсонесом мира.
  — Да, твой мудрый отец, надо отдать ему должное, расплатился тобой за отнятую у нас Равнину… И заодно запустил в Херсонес Троянского коня, — произнёс задумчиво Минний и слегка отхлебнул из канфара. — Но тогда я, четырнадцатилетний подросток, не понимал этого и радовался вместе со всеми долгожданному окончанию войны… В тот день я, как и все мои товарищи и наставники, убежал из палестры встречать скифскую царевну. Лучшие места возле ворот были уже заняты, поэтому мы, подростки, высыпав за ворота, наперегонки взобрались на Девичью гору. Там сидя с друзьями на ограде святилища, вдоль которой шла дорога от Ктенунта, я и увидел тебя впервые… Помню, твой сверкающий золотом и самоцветами наряд и разукрашенная упряжь твоего великолепного серого в крупных яблоках коня…
  — Кобылы, — улыбаясь приятным воспоминаниям, уточнила Мессапия.
  — … а главное — красота твоего изящного, отнюдь не варварского лица, в обрамлении дивных медно-золотых волос, с первого взгляда восхитила и пленила меня. Когда ты спешилась и в сопровождении будущего мужа и многочисленной формионовой родни вошла в ограду храма, чтобы принести жертву Артемиде Охотнице, восторгу нашему не было предела. Тогда мне посчастливилось увидеть тебя почти так же близко, как сейчас… Затем, когда вы вновь сели на коней и поехали к спуску с горы, мы слетели по крутому склону и вновь любовались тобой, стоя у края дороги, когда ты въезжала в город. Как я завидовал тогда молодому Стратону, который ехал с тобой бок о бок от самого Ктенунта, а вечером лёг с тобой на брачное ложе!
  — Ну, на брачном ложе он, к моему несчастью, оказался слабым, — воспользовавшись тем, что Минний опять поднёс ко рту канфар, молвила Мессапия, сопроводив признание печальным вздохом. Вынув ноги из утеплённых белым заячьим мехом башмаков, она закинула их на диван и, поджав под себя, прикрыла барсовой шкурой, подложив под левый бок подушку.
  Затем, благоразумно умолчав о своей любви к служанке Поликасте, Минний подробно и красочно рассказал, как отец отправил его учиться в Афины (он