Савмак. Пенталогия

сына: не пристало сыну вождя сманивать со двора чужую жену… Ведь и науза из вражеских волос у него ещё нет.
  — А у твоего есть? — встопорщил в ухмылке усы Лимнак.
  — Ну, мы простые чабаны, не воины, нам можно и без этого, теперь не старые времена, — возразил Орхам и опять грустно вздохнул. — Жалко мне сына. Сам видишь, как Канит здесь — мой Хомезд темнее тучи. Любит её… А Каниту она зачем? Так только — малость побаловаться… Грудничок у неё полугодовалый… Так что, Лимнак, скажешь вождю, а?
  — Скажу…
  По пути в Тавану Лимнак благоразумно решил не мешаться в это дело, не наживать в Каните врага. Он доложил госпоже Зорсине, что Канит со слугами и Лисом полдня носился по южному взгорью за зверями, а после они заехали обогреться и пообедать в кошару старика Хомезда.
  А Каниту чем дальше, тем больше становилось невмоготу быть вдали от Зобены. Он ни о чём и ни о ком не мог думать, кроме неё, словно она опоила его колдовским зельем. Лёжа без сна в своей холодной постели или ожесточённо вонзая свой окаменевший «бивень» в податливую мякоть акастиного лона, он с горечью и сердечной болью представлял, как в этот самый час его сверстник Хомезд, с довольной улыбкой, вминает в кошму Зобену, без устали охаживая её поочерёдно во все дыры, или Зобена, вскрикивая от сладкой боли, скачет галопом на крепком «жеребце» свёкра Орхама… Видеть в мыслях такие картины и знать, что наверняка всё так и есть на самом деле, было мучительно. Ну почему не ему, сыну вождя, а простому пастуху выпало такое счастье?!
  Переводя дух под боком у пышущей теплом получше глиняной жаровни Акасты, продолжавшей ласково теребить его подуставший «игрунок», Канит наконец придумал, как заполучить вожделённую Зобену и одновременно распроститься с поднадоевшей ему женой старшего брата. Возликовав неожиданно пришедшей в голову мысли, он резко повернулся к Акасте и на радостях принялся что есть силы тискать её пышные студенистые сиськи, целовать раскрытые в сладком стоне влажные губы, мягкую гладкую шею, пухлое плечо, распаляя себя для новой атаки.
  Уходя под утро от Акасты, Канит поленился скакать через забор и вернулся на свой двор через тихо скрипнувшую калитку. Если не в этот раз, то в следующий, мало и чутко спавшая старуха Госа заприметила, как он по-кошачьему крался с радамасадова двора. Она сразу догадалась, что Канита пригрела в своей постели заскучавшая вдали от мужа Акаста. Но Канит мог сказать, что ночевал у служанки, поэтому, дождавшись, когда он следующей ночью бесшумной тенью выскользнул из дома на двор, а со двора на улицу, Госа, выждав часок, тихонько пробралась на двор старшего внука. Сторожевые псы на обоих дворах, не понаслышке знакомые с клюкой суровой старухи, при её появлении поспешили попрятаться. Прислонив ухо к закрытому ставнями окну акастиной спаленки, Госа какое-то время прислушивалась, затем, покачав головой, спряталась в хлеву с козами на противоположной стороне двора.
  Удостоверившись, что её догадка верна, утром Госа уведомила о своём открытии Скилака и Зорсину.
  Вождь решил не сообщать неприятную новость Радамасаду, дабы не возбуждать в нём вражду к младшему брату, а уладить дело по-семейному тихо. Госа потребовала, чтобы Скилак хорошенько выпорол блудодеев, чтоб в другой раз неповадно было, но Акасту вождь сечь отказался: вдруг приедет Радамасад, а на ней следы плети? К тому же, её можно понять: бабёнка в самом соку, а месяцами живёт без мужа. Скилак поручил Госе и Зорсине самим по-тихому поговорить с Акастой, предупредить, что в другой раз пощады ей не будет.
  — А Канита придётся-таки отправить весной за полоном, — вздохнул Скилак, поглядев на Зорсину. — Вырос жеребчик — кровь молодая спать по ночам не даёт. Нужно поскорей оженить его, дабы не блудил по ночам с чужими жёнами…
  После завтрака, когда Канит, как всегда, побросав в дорожную торбу десяток своих любимых пирожков с вишнями и яблоками, которыми угощал в стойбище девушек, намылился бежать на конюшню, Скилак зазвал его к себе в комнату. Сердце Канита тревожно ухнуло вниз: «Вот оно! Похоже, началось… Наконец-то!»
  Вошедший следом Скилак, притворив некрашеную дощатую дверь, схватил Канита, остановившегося у порога с опущенными в недобром предчувствии долу глазами, за ухо. Больно сжимая и закручивая верхний край уха твёрдыми, как железо, пальцами, вождь накинул на дверь крючок и потащил сына, как нашкодившего щенка, на середину комнаты.
  — Ну, стервец, давай, поведай отцу, к кому таскаешься по ночам на братний двор? — приглушая голос, прошипел угрожающе Скилак. — Да не вздумай врать вождю!
  — Ай-яй-яй! Отец, пусти! Не убегу! — кривясь от боли, взмолился Канит.
  — Ну! — сдавил ещё больнее