Счастье среднего возраста

— непростых родителей, партком и обещание суицида.
Папа повоевал и сдался, расставшись с любимой женщиной.
Через несколько месяцев папе позвонили из роддома и сообщили, что его любимая умерла, родив девочку и записав ее на его имя. Сашку.
Вот тогда папа взбунтовался, он забрал Сашку, привез домой и выставил маме ультиматум: либо она принимает и растит девочку, как родную дочь, либо он разводится с ней и растит дочь сам.
Без нее или с ней, но с дочерью он никогда не расстанется.
И мама поняла, что никакие угрозы на сей раз не сработают, и сдалась, приняв его условия. Отказываться от богатой, беззаботной жизни она не хотела, детей сама рожать не собиралась, еще чего!
Утром после бессонной ночи открытий Сашка, как обычно, приготовила завтрак себе и «не маме». Она делала бутерброды, варила кофе и специальную диетическую кашу для мамы, расставляла приборы и все удивлялась — почему она ничего не чувствует?
Ни радости, ни печали, ни ненависти, ни горькой обиды — почему?
Не обвиняет, не плачет или смеется, не орет от несправедливости — почему?
А когда перелила кофе в кофейник и понесла его от кухонной столешницы к столу, замерла возле окна, глядя во двор, и поняла — она счастлива!
Счастлива! И свободна!
От всего! От ненависти, от чужой холодной нелюбви, от необходимости любить в ответ — а как же иначе!
Свободна от чужого человека!
Это потом, в последующие дни, недели, она обдумывала всю свою жизнь, анализировала, вспоминала, стараясь все осознать, понять. Потом.
А тогда утром у окна она первый раз в жизни почувствовала себя свободным и нормальным человеком! И оказалось, что для этого не надо быть идеальной, безупречной, самой хорошей! Достаточно просто быть!
Первый раз в жизни!
— Вы живете вместе? — негромко спросил Иван, понимая, что она еще там, в воспоминаниях.
— Нет, — вернулась в настоящее Сашка. — Я сняла себе квартиру и ушла, а когда заработала деньги, купила однокомнатную квартиру, переселила маму туда. А сама вернулась на Никитскую.
— И она согласилась переехать?
— Нет, не соглашалась, но у меня есть железный аргумент в любых спорах с ней: деньги и обещание урезать ее содержание.
— Саш, ты мстишь ей, что ли? Не можешь простить?
— А что прощать? И мстить за что? За то, что она не смогла стать мне матерью? Она не могла! Я понимаю. Я все про нее понимаю, она такая, какая есть!
— Понимаешь и все-таки выселила ее, — не согласился Иван.
— Ну, можешь это так называть. Она совершенно не приспособлена к жизни, в том смысле, что понятия не имеет о бытовых проблемах, привыкла жить в центре. Я купила квартиру в центре, недалеко от себя, наняла ей домработницу, оплачиваю ее капризы. Но у нее своя жизнь, у меня своя. Чужие люди. Всегда так было, только я не понимала. Я буду всегда о ней заботиться, а как же, но жить, находиться рядом, делить быт с чужим человеком не буду и не хочу!
— Вы встречаетесь?
— Конечно, но редко. Раньше она жаловалась, негодовала, требовала все время что-то. Я как-то спросила у нее, что она от меня хочет, в глобальном смысле, не по мелочи, а вообще. И знаешь, что она мне ответила?
Он даже спрашивать не хотел и слышать не хотел, зная, что могла ответить эта женщина.
— Она сказала мне, что больше всего хотела бы, чтоб меня не было вообще. Я спросила: «Что бы ты сейчас делала, если бы меня не было?» А она расплакалась. После этого она перестала меня доставать, что-либо требовать, иногда по старой привычке капризничает. Так что мы, можно сказать, дружим.
Он не поверил: в балтийской волне промелькнула темная тень боли.
Нет, милая, не все так безмятежно на прибалтийских просторах.
По специфике своей работы он умел представлять себе мотивацию других людей, причины, толкающие их на те или иные действия. Если хочешь понять человека, постарайся думать, как он, влезть в его мозги, шкуру, образ жизни, мышление.
Но прочувствовать, что испытала, с какими недетскими страхами жила эта девочка, ему было сложно. Почти невозможно, потому что в какой-то момент она перестала быть просто его работой, одной из фигуранток дела, и понять, осмыслить до конца, что такое жить в семье и быть брошенным, никому не нужным, нелюбимым, он не мог. Нет, мог, конечно, но если бы это была не Александра Романова.
У него была нормальная, хорошая семья с мамой и папой, любящими своего единственного сына до самозабвения. Они беспокоятся, переживают и волнуются о своем отпрыске всегда.
Это нормально. Это единственно нормальное бытие!
И мама беспокойным голосом спрашивает своего тридцатидевятилетнего сыночка, хорошо ли он питается, не простужается ли, не перетруждается