Сеанс

богемным, чтобы не считать отсутствие chaperone непреодолимым препятствием, однако он часто и громогласно сожалел о том, что мистер Монтегю вообще прислал мне все эти бумаги, и мне стоило упорной борьбы с самой собой не пойти ему на уступки. Лишь после того, как он познакомился с Эдвином Ризом (который обедал у нас неделю спустя после первого визита и сумел ему понравиться), дядя, хотя и неохотно, все же дал свое согласие.
Эдвин — мы вскоре стали называть друг друга просто по имени, как хорошие знакомые — приходил ко мне трижды в течение прошедших двух недель под тем предлогом, что нам необходимо обсудить подготовку к исследованию, запланированному на первую неделю марта, но я все-таки чувствовала в нем более личную заинтересованность. Сила моей реакции на историю Нелл Раксфорд заставила меня осознать, что с тех пор как я поселилась вместе с дядей, я действительно ничего не желала и никто не был мне нужен. Моим единственным стремлением было НЕ чувствовать: никогда больше НЕ страдать от той боли, которая была вызвана чувством безграничной вины и смертельного страха, снедавшими меня после маминой смерти. Наша жизнь с дядей устраивала меня потому, что он желал лишь одного: душевного и физического комфорта, дававшего ему возможность спокойно работать. Я была очень привязана к миссис Тременхир и ее детям, отогревалась в душевном тепле их семейного дома, и тем не менее что-то во мне оставалось невосприимчивым к их искренней ко мне привязанности. Я даже не чувствовала этого отсутствия чувств в самой себе, словно утратила всякое желание есть, но ухитрялась как-то выживать и без этого.
Теперь я снова проснулась и чувствовала взгляды Эдвина украдкой, видела, как меняется цвет его лица, когда мы встречаемся глазами, замечала его попытки набраться смелости и заговорить; все приближало ту сцену, которая — как говорилось в столь многих романах — станет решающим моментом в моем существовании. Эдвин был хорош собой, добр, он обладал поистине женской деликатностью чувств. Я ощущала уверенность, что мне не могут понравиться ни его мать, ни его сестра — нисколько не более, чем могу понравиться им я. Однако из всех молодых людей, с кем мне приходилось встречаться, Эдвин казался мне самым привлекательным. Между его визитами я проводила значительную часть времени в размышлениях о Тайне, снова и снова просматривая записи и дневники в поисках ключа к разгадке, пока мне не пришло в голову хотя бы написать Аде Вудворд, если мне удастся отыскать, где она живет. Нелл писала, что они с Адой больше не так близки, как раньше; а еще она утверждала, что не может просить Джорджа и Аду принять ее: это было до смерти Магнуса. Но ведь прежде они были такими близкими друзьями — с самого детства, и, вероятно, если Аде пришлось бы прочесть дневники, она смогла бы разглядеть в них что-то такое, что пропустила я. Хотя я ничего не говорила об этом Эдвину, мне представлялось, что единственной частью бумаг, которую во что бы то ни стало следовало сохранить в тайне, была последняя часть рассказа Джона Монтегю, и то лишь потому, что — с моей точки зрения — она могла укрепить всеобщее впечатление о Нелл, как о потерявшей рассудок женщине-убийце. В конце концов я решила переписать для Эдвина и Вернона Рафаэла из записей Джона Монтегю его рассказ о первой встрече с Магнусом — вплоть до исчезновения Корнелиуса, и отрицать существование каких-либо других документов. Если бы речь шла только об Эдвине, я могла бы показать ему и все остальное, но я не очень верила в его осмотрительность.
В дядиной библиотеке я отыскала затрепанный экземпляр Церковного справочника Крокфорда за 1877 год и там нашла достопочт. Джорджа Артура Вудворда, проживающего в г. Уитби (Йоркшир), в доме № 7 по Сент-Майкл-клоуз, у храма Св. Михаила. Другого Джорджа Вудворда в справочнике не значилось, однако я не была вполне уверена, что он тот самый Вудворд, поэтому написала по указанному адресу письмо миссис Дж. А. Вудворд, спросив, не та ли она Ада Вудворд, знакомая Эленор Анвин, которую я так стремлюсь разыскать (я писала так, будто мне ничего не известно о Раксфордской Тайне), и если так, то не согласится ли она переписываться со мной. Но прошла неделя, потом две, ответа не было, и я не чувствовала себя способной написать туда еще раз. Оставалась еще только одна возможность — горничная Люси, которой Нелл доверяла, к которой чувствовала расположение. Но ведь я не знала даже ее фамилии, только что ее семья жила в Шропшире, и было это двадцать лет тому назад. Так что мне не оставалось ничего иного, как предаваться размышлениям и считать дни до наступления шестого марта.

— Леди и джентльмены, не желаете ли вы занять свои места? Мы почти готовы начать.
По стенам заметались тени, когда Вернон Рафаэл поднял повыше свой фонарь