Сеанс

свой дневник.
Дневник я привезла с собой и, поддавшись порыву, я прошла назад по тускло освещенному коридору, нервно оглядываясь вокруг при каждом его изгибе и повороте, а затем по лестничной площадке — к себе в комнату, чтобы его взять. Слабые постукивания доносились с галереи: если бы я не знала, кто их издает, я от страха пустилась бы бежать со всех ног. Меня снова трясло от холода; я добавила углей в камин в своей комнате и присела перед огнем, задумавшись над тем, смогу ли выдержать здесь целую ночь в одиночестве. А Нелл выдержала несколько, — напомнила я себе, — в гораздо более ужасных обстоятельствах: но ведь ей надо было оберегать Клару.
Однако почему же она оставила Клару спать в этой тесной, душной — безвоздушной! — келье? (Я вдруг осознала, что снова думаю о себе и о Кларе, как о разных людях, по правде говоря, как о сестрах.) Не потому ли, что там между Кларой и бедой было целых две запертых двери? Такой ответ не казался мне вполне убедительным, но иного придумать я не могла; так что я вернулась в каморку и очень осторожно, понемногу вдвигая дневник внутрь, принялась просовывать его в отверстие в полу, пока не поняла, что он вполне может туда поместиться.
Доктор Риз в своих показаниях утверждал, что видел отверстие в полу, в углу детской, вскоре после того, как дверь была взломана. А это означает, что можно не сомневаться в том, что Нелл скорее всего оставила тайник открытым, когда ранним утром унесла Клару к своему сообщнику (сообщнице?). Ее дневник был обнаружен раскрытым на столе… а что, если она еще что-то взяла из тайника? Документы? Деньги? Драгоценности? Разве это не напомнило бы ей о том, что надо захватить и дневник, лежащий открытым у всех на виду?
Мои мысли прервал звук шагов, приближавшихся по коридору, и я услышала голос Эдвина, звавшего меня по имени. Я быстро сунула дневник под складки шали; Эдвин уже вошел в наружную комнату.
— Вам удалось что-нибудь найти? — спросила я.
— Нет, — ответил он уныло. — Рафаэл только что изгнал меня из библиотеки: он говорит, что они собираются опробовать индукционную машину. Они с Сент-Джоном Вайном ужасно скрытные, все держат в тайне. Я хотел помочь им найти убежище священника — тут обязательно должно быть что-нибудь вроде этого, но они пренебрегли моими услугами. Впрочем, вряд ли все это может иметь значение: потребовались бы недели или даже месяцы, чтобы отыскать в этом доме какие-нибудь документы; моя идея найти здесь что-то, чтобы обелить имя отца, представляется все более и более несбыточной мечтой. Тут всюду смертельный холод, я никогда в жизни так не мерз!
На этой мрачной ноте мы вышли из комнаты и направились в мою гостиную, где съели ланч из приготовленной мною дома большой плетеной корзины. Эдвин набил жерло камина углями так, что там скоро образовалась сплошная пылающая масса, но казалось, даже это пламя было не в силах улучшить его настроение, да и мое тоже: в этом замке, дал он понять, крылось нечто помимо просто промерзших стен; не просто отсутствие живой жизни, но активная враждебность ей. Через некоторое время Эдвин ушел, чтобы продолжить поиски; я намеревалась вернуться в комнату Нелл, но вместо этого осталась сидеть, съежившись в ветхом, пахнущем плесенью кресле, пока не погрузилась в беспокойные сны, очнувшись от которых, обнаружила, что в комнате уже темно и в мою дверь стучит Эдвин, предупреждая, что остальные члены группы наконец прибыли.

Я старалась не сводить глаз с доспехов, но пламя свечей отвлекало мое внимание. Я не ощущала никакого сквозняка, но то и дело огоньки свечей вдруг начинали колебаться в унисон, словно кто-то проходил по полу под ними. Жар камина заметно ослабевал. Любой звук — скрип стула, потрескивание углей, порой шуршание одежды, — казался непрошеным вторжением в мертвую тишину, царившую на галерее. Сверкающее лезвие меча (который Рафаэл с Вайном, несомненно, тщательно начистили днем) тоже отвлекало на себя внимание от темной массы доспехов, вроде бы поглощавших весь свет, что на них падал.
Или почти весь, так как вдруг стала заметна желтая искорка… нет, две желтые искорки рядом друг с другом в передней части шлема. Они не были похожи на отражение света: они не колебались, когда колебалось пламя свечей, и чем дольше я вглядывалась, тем ярче они горели.
Резкий вздох подтвердил, что не только я, кто-то еще заметил эти искры. Мерцание шло явно изнутри доспехов, сквозь прорези в том месте, где должны были бы находиться глаза Вернона Рафаэла. Я взглянула на Эдвина и увидела на его лице отражение собственного ужаса.
Свет усиливался и менял цвет, темнея и становясь из желтого оранжевым, а затем красным, как кровь. Это были уже не искры, а яростное кроваво-красное сверкание. Пока свет вот так менялся,