Сеанс

я вдруг осознала, что слышу тихое, низкое, вибрирующее жужжание, будто бы рядом с нами — целый рой пчел. Я не могла разобрать, откуда оно доносится. Эдвин схватил меня за руку и сделал движение, словно собираясь встать с места, но тут голос — голос доктора Давенанта, как мне показалось, — произнес тихо, но властно: «Не двигайтесь! Рискуете жизнью!»
Ослепительно белый свет вдруг заполнил галерею, в ту же секунду за ним послышался удар грома, потрясший весь дом, и я оглохла и ослепла, в глазах замелькали сверкающие ромбовидные узоры, отделенные друг от друга тонкими, словно отлитыми из свинца сверкающими нитями. Когда это послевидение растаяло, я обнаружила, что все огни погасли и, кроме слабого свечения камина сбоку от меня, на галерее царит полный мрак.
Затем из библиотеки послышались торопливые шаги. На пол упала полоса света — это резко распахнулась дверь библиотеки, и Сент-Джон Вайн, с фонарем в руке, бросился к доспехам и рванул рукоять меча. Пластины раскрылись, луч фонаря осветил доспехи, и тут все мы увидели, что внутри никого нет.
Все присутствующие двинулись вперед, но я так и сидела на своем стуле, опасаясь, как бы меня не подвели ноги. Зажгли побольше свечей; Сент-Джон Вайн шагал взад-вперед у доспехов, ломая руки и повторяя: «Я его предупреждал! Я же его предупреждал!» Потом он повернулся ко мне и, казалось, овладел собой.
— Еще есть шанс, — сказал он. — Вернон взял с меня обещание, что, если такое случится, мы попытаемся его вызвать. Мы должны попытаться это сделать. Мисс Лэнгтон, если вы, вместе с джентльменами образуете круг, я приведу в действие индукционную машину. Он пожертвовал жизнью, чтобы доказать нам это, — мы не должны его подвести!
Я попыталась что-то произнести, но язык мой мне не повиновался. Эдвин помог мне встать на ноги, остальные тем временем переставили стулья кружком. Сент-Джон Вайн, с мертвенно-бледным лицом, держал фонарь, руководя их действиями. Все свидетели произошедшего выглядели потрясенными и испуганными, за исключением доктора Давенанта, чье лицо оставалось совершенно непроницаемым. Прежде чем я полностью осознала, что происходит, я обнаружила, что сижу между Эдвином по правую мою руку и профессором Чарнеллом — по левую. Я сидела спиной к камину, поэтому мне были видны доспехи, тогда как ни Эдвин, ни профессор Фортескью их видеть не могли.
Сент-Джон Вайн отошел от нас в другой конец галереи, оставив нас почти в полной темноте. Он закрыл передние пластины доспехов и погасил все свечи, кроме четырех, горевших в канделябре, который он водрузил на его прежнее место на полке.
— Соедините руки, — хрипло произнес он, — и сконцентрируйте все свое внимание на Верноне. Молитесь, если вам угодно; все что угодно — только бы его вернуть! — Он прошел в дверь библиотеки и плотно закрыл ее за собой.
Ладонь Эдвина была суха и холодна как лед; рука профессора Чарнелла походила на влажный пергамент. По другую сторону кружка я могла видеть сверкающие глаза доктора Давенанта и слабый отсвет пламени свечей у него на лбу; было слишком темно, чтобы разглядеть что-либо еще. Я вся застыла от пережитого потрясения и боялась, что вот-вот упаду в обморок, но тем не менее могла чувствовать нарастающую в кружке вибрацию — или это у всех нас просто дрожали руки?
Затем пламя всех четырех свечей одновременно дрогнуло и угасло, и мы снова погрузились в непроницаемый мрак.
Кто-то — похоже, профессор Фортескью — бормотал «Отче наш». Он добрался уже до слов «избави нас от лукавого», когда в той стороне, где находились доспехи, возникло слабое свечение, туманный столб света, который на миг повис в пустоте, а затем раскрылся, словно у него развернулись крылья, став мерцающей фигурой; фигура отделилась от самих доспехов, теперь едва различимых за сиянием света, и заскользила по направлению к нам. Лица у нее не было, не было определенной формы, лишь прозрачная пелена света, плывущая над пустотой. Я не могла ни пошевелиться, ни вздохнуть.
Тут я услышала звук открывающейся двери и приближающиеся шаги. Привидение, заструившись, остановилось.
— Вернон! — вскричал во тьме Сент-Джон Вайн. — Станешь ли ты говорить с нами?
— Мне не… позволено… остаться, — раздался голос, едва слышимый и неотчетливый, но вполне узнаваемый голос Вернона Рафаэла, — но вы не… захотите ли пожать мне… руку… — голос с каждым словом становился все слабее, — …в знак дружбы?
Шаги приблизились; между мной и привидением возник едва различимый человеческий силуэт. Сияние взвихрилось, появилась светящаяся рука — однако ладони у нее не было, лишь пустой рукав, и когда Септ-Джон Вайн попытался схватить эту руку, его собственная ладонь прошла сквозь этот рукав насквозь! С возгласом