Сеанс

девушка, лет шестнадцати, она была небольшого роста, застенчивая и светловолосая. Магнус остановился рядом со мной и положил ладонь мне на шею под затылком, а я — я ничего не могла с собой поделать — я содрогнулась при его прикосновении. Софи видела это и, зардевшись, бросилась прочь из комнаты.
Рука на моей шее точно обратилась в камень. Последовал миг абсолютной неподвижности; затем руку убрали, и я испуганно подняла голову — взглянуть ему в лицо. Лицо его было лишено всякого выражения. Мы еще с небольшую вечность так и смотрели друг на друга, потом он медленно кивнул, как бы сам себе что-то подтверждая, а затем — будто глухой занавес был быстро и в полном молчании задернут — вернулся к своей обычной манере и сказал, словно совсем ничего не произошло: «Я надеюсь, вы хорошо спали, моя дорогая?»
Вскоре после этого он ушел и отсутствовал почти до вечера. Весь вечер он поддерживал видимость того, что ничего не произошло; когда же наступило время уходить к себе, Магнус, не коснувшись меня, поклонился, пожелал мне спокойной ночи и ушел в свою комнату. Полночи я лежала без сна, страшась услышать его шаги на лестнице, но на следующее утро повторилось то же самое; я не догадалась бы, что что-то не так, только он ко мне совершенно не прикасался. Вскоре после этого Софи предупредила, что уходит, но если ее и заставили так сделать, мне она об этом не сказала. День за днем Магнус продолжал играть роль преданного мужа — в присутствии гостей и перед слугами, и я чувствовала себя вынужденной следовать его примеру, не зная, как же еще можно поступать. Эта маска никогда не спадала с его лица, даже если мы оставались вдвоем, правда, такое никогда не длилось долго. Почти все дни он проводил вне дома, навещая своих пациентов — во всяком случае так он говорил мне — а вечерами, если мы обедали дома, он с величайшей вежливостью приносил извинения и уходил, как только убирали последние тарелки, и я больше его не видела до тех пор, пока он не являлся к накрытому для завтрака столу.

Выкажи он хотя бы какие-то эмоции — пусть даже ярость — думаю, я почувствовала бы к нему что-то вроде жалости. Вероятно, я пошла бы на унижение и просила бы его простить меня, но самая мысль о такой возможности вызывала у меня мурашки по всему телу, потому что теперь я стала бояться того, что скрывалось за этой улыбающейся маской. А несколько недель спустя я обнаружила, что жду ребенка.
Я полагала, что эта новость обязательно изменит наши отношения, но, когда я наконец набралась храбрости сказать ему об этом — как-то утром, за завтраком, пока горничной в комнате не было, — все, что он произнес, было: «Значит, у меня будет сын. Я поздравляю вас, моя дорогая. Вам надо будет последить за вашим здоровьем, которое в последнее время оставляло желать лучшего». Я не осмелилась выразить сомнение в его уверенности, что младенец будет мужского пола.
Почти все время ожидания ребенка я чувствовала себя плохо и прожила его в состоянии полной неопределенности, не зная, что же будет потом; дни и недели сливались в одно расплывчатое пятно. Магнус часто отсутствовал, иногда много дней кряду; он, к моему облегчению, не настаивал на том, чтобы самому наблюдать за моим здоровьем, но нанял пожилого доктора, очень похожего на доктора Стивенсона. Делать мне было почти нечего — только отдыхать, как мне указывали, и читать, и пытаться, ради ребенка, подавить холодный ужас, который точно льдом оковал мое сердце. Когда я достаточно хорошо себя чувствовала, я выходила на прогулку со своей горничной Люси — единственной из слуг, кого мне позволено было нанять самой — в Риджентс-парк, что в нескольких ярдах от нашего дома на Манстер-сквер.
Люси, которую я, возможно, больше никогда не увижу, — спокойная девушка с мягкой манерой речи; ей была выделена комната няни на той же лестничной площадке, что моя. Ей очень хотелось научиться читать как следует, и она уже очень гладко читала к тому времени, как родилась Клара. Я относилась к ней больше как к другу, чем к служанке, хотя всячески старалась скрыть это от остальных. Всем в доме заправляют дворецкий Магнуса, Болтон, и кухарка, миссис Райкотт; они довольно часто делают вид, что советуются со мной, и я говорю им, чтобы они делали так, как по их мнению будет лучше. Болтон кажется мне близким другом или даже дальним родственником Магнуса: смуглый, тощий, с худым лицом, вечно в черном костюме. Мы с первого взгляда не понравились друг другу, и я всегда ощущаю его ко мне недоверие. Миссис Райкотт — высокая худая женщина средних лет, так же как Болтон, преданная Магнусу; она тоже считает, что я — самозванка, не имеющая права здесь находиться. Кроме них, в доме есть еще Алфред — грум и ливрейный лакей, мальчик лет семнадцати, и две горничные, Кэрри и Берта, постоянно страшащиеся гнева миссис