Секретные дневники мисс Миранды Чивер

по крайней мере, двух недель. Ты даже избегал встреч со своей матерью лишь затем, чтобы не видеть меня.
— Это неправда.
— Скажи это своей матери.
Он вздрогнул.
— Миранда, я хочу, чтобы мы были друзьями.
Девушка покачала головой. Существуют ли более жестокие слова?
— Это невозможно.
— Почему?
— Потому что так не бывает, — сказала Миранда, всеми силами пытаясь сдержать дрожь в голосе. — Ты не можешь целовать меня, а затем говорить, что желаешь быть моим другом. Ты не можешь оскорбить меня сильнее, чем сделал это у Уортингтонов, а затем утверждать, что я тебе нравлюсь.
— Мы должны забыть то, что случилось, — сказал Тернер мягко. — Мы должны оставить все в прошлом, если не ради нашей дружбы, то хотя бы ради моей семьи.
— Ты можешь сделать это? — потребовала Миранда. — Ты действительно можешь забыть? Я не могу.
— Конечно, ты сможешь, — сказал он, с преувеличенной легкостью.
— Мне не хватает твоей изощренности, Тернер, — покачала головой Миранда и добавила горько, — или, возможно, я не так мелочна, как ты.
— Я не мелочен, Миранда, — выпалил он. — Я благоразумен. Видит Бог, хоть один из нас должен сохранять благоразумие.
Ей было жаль, что она не могла сказать ничего такого, что заставило бы его замолчать. Ей было жаль, что у нее не было аргументов, повергнувших бы его на колени и заставивших дрожать в грязной куче патетической гнили. Вместо этого Миранде приходилось бороться с собой и закипающими на глазах злыми слезами. И она даже не была уверена, что ей удастся скрыть их, поэтому она отвернулась к окну и начала считать проплывающие мимо дома. Ей хотелось оказаться где-нибудь в другом месте.
Не важно где.
И это было хуже всего, потому что за всю свою жизнь, даже имея более симпатичную, богатую и общительную лучшую подругу, Миранда никогда не хотела быть кем-то другим.
* * * * *
Тернер не раз совершал в своей жизни поступки, которыми не был горд. Он пил так, что его рвало на бесценные ковры. Он играл в азартные игры, ставя на кон деньги, которых не имел. А однажды, пьяный, он бездумно выделывал такие выкрутасы на своей лошади, что она несколько недель хромала.
Но никогда он не чувствовал себя таким подлецом, как сейчас, глядя на профиль Миранды, решительно повернутый к окну.
Так бесконечно далека от него.
Он долго молчал. Они выехали из Лондона, проехали предместья, в которых дома были на большем отдалении друг от друга, и наконец, карета покатила по открытому пространству.
Миранда ни разу не посмотрела на него. Тернер знал это, потому что наблюдал за ней.
Не в силах больше вынести и четверть часа этой гнетущей тишины, и неизвестности того, почему она так упорно хранит молчание, Тернер заговорил.
— Я не хотел оскорбить тебя, Миранда, — сказал он спокойно. — Но я знаю, что это было бы большой ошибкой. Соблазнить тебя — было бы огромной ошибкой.
Она не повернулась, но он услышал ее слова.
— Почему?
Тернер уставился на нее в недоумении.
— О чем ты говоришь, Миранда? А как же твоя чертова репутация? Если станет известно, хоть слово о нас — ты будешь погублена.
— Или тебе придется жениться на мне, — сказала она низким, дразнящим голосом.
— У меня нет ни малейшего желания жениться. И ты об этом знаешь. — Тернер прикрыл глаза, прося у Бога прощение за эту ложь. — Я не хочу жениться ни на ком, — объяснил он. — Ты же знаешь.
— Знаю, что? — ответила девушка, обернувшись, и ее глаза полыхнули яростью, — То, что… — Она резко замолчала, сжала губы и скрестила на груди руки.
— Что? — потребовал он.
Миранда отвернулась к окну.
— Ты все равно не поймешь. — И добавила. — Да ты и слушать не захочешь.
Ее высокомерные слова впивались иглами в его кожу.
—О, пожалуйста, злость тебе не к лицу.
Она резко повернулась.
— И что прикажешь делать? Как ты думаешь, что я чувствую?
Его губы дернулись.
— Благодарность?
— Благодарность?
Он откинулся назад. Его поза была вызывающей.
— Я мог обесчестить тебя, как ты знаешь. Легко. Но я этого не сделал.
Она выдохнула, отпрянув, и сказала безжизненным голосом.
— Вы омерзителен, Тернер.
— Я всего лишь говорю правду. Ты догадываешься, почему я не пошел дальше? Почему не сорвал с тебя ночную рубашку и не взял тебя там же, на диване?
Ее глаза расширились, дыхание стало прерывистым. Он обзывал себя неуклюжим, тупым и мерзким, но не мог остановиться, не мог перестать глупо надеяться, что она, черт побери, наконец-то поймет. Она должна понять, кем он действительно был, на что он был способен, и на что нет.
Он поступил так из благородных побуждений, а она не была даже благодарна?
— Я объясню