После окончания университета начинающий юрист Денис Петровский поступает на работу в прокуратуру, а его сверстник журналист Сергей Курлов неожиданно становится грузчиком в коммерческой фирме. Никто не знает, что молодые люди выполняют секретное поручение по государственной программе борьбы с коррупцией и организованной преступностью. Но политическая конъюнктура изменилась, программа свернута, и Петровский с Курловым остаются один на один с многочисленными проблемами и врагами.
Авторы: Корецкий Данил Аркадьевич
красавицами и мог использовать подавальщицу Вику лишь в качестве рвотного средства после чрезмерной выпивки, а Штирлиц, при всей неясности его отношений с радисткой Кэт и полной законспирированности его половой жизни, не страдал сексуальной озабоченностью и не изрисовывал сотни бумажных листков извращенно-порнографическими картинками. Поэтому и менталитет у них отличался от агеевского: оба знали первейший и незыблемейший принцип любой специальной службы мира — даже если тебя режут на куски или варят в кипящем масле, нельзя выдавать замкнутых на тебя секретных агентов.
— Программа борьбы с коррупцией «Чистые руки», — Агеев судорожно пошарил по карманам, извлек блокнот и блестящую капиллярную ручку и принялся нервно черкать на одном из немногих оставшихся чистыми листков. — Она закончена, функции Холмса исчерпаны. Связь с ним практически прекращена. Теперь он самый обычный следователь…
Съел целую салатницу оливье, душу отвел. Лежу на диване в чистых носках и свежей футболке. Носки и футболка чужие, но мне плевать. На CD-шнике наигрывает моцартовский квартет ре мажор. Я расслаблен и удовлетворен на все сто. В кресле напротив сидит самая красивая девушка в Тиходонске, у нее серебристые глаза. И жидкий, испуганный голос. Она вслух читает «Контрабас» Зюскинда — того самого Зюскинда, который кудрявый брюнет и любит пиво и семисвечники, которого я со страшным скрипом спихнул на втором курсе. Мне Зюскинд нравится, досадно даже, что раньше не удосужился прочитать. И музыка приятная.
Вот так. Метла заявлял, что его устроят по высшему разряду — и даже бабу дадут, если надо будет. Но Метла сдох, а я получил весь высший разряд и сижу здесь как король. Ее зовут Валерия. Она читает мне брюнета Патрика Зюскинда вслух и с выражением.
— Который час? — спросил я.
Она остановилась, повернула голову к серванту, там стоит электронный будильник.
У нее тонкая изящная шея и маленькие, прямо-таки азиатские уши с нежными розовыми мочками.
— Половина десятого, — сказала она.
Голос у Валерии негромкий и чересчур жидковатый для большой сцены. Ровные белые зубы. Она говорит, отворачиваясь в сторону.
— Позвони на работу, скажи, что заболела.
— Хорошо.
— Только без глупостей.
— Я поняла.
Аппарат стоит здесь же, в гостиной, я специально перенес его сюда. А входная дверь заперта на ключ. Ключ у меня. На всякий случай. Валерия позвонила на работу и сказала все, что было нужно. У нее спросили, насколько серьезно она больна. Валерия посмотрела на меня, сказала: не знаю. Время покажет. Нужно ли ей что-нибудь? Нет. Работы очень много, она знает об этом? Да. Пусть тогда поправляется скорее. Спасибо. До свидания.
— Ладно, не переживай, — сказал я ей. — Не уволят же они тебя в конце концов.
Читай дальше.
Валерия с ногами забралась на кресло, я вижу: пальцы крохотные совсем, аккуратные, жилки на ступнях светятся, пятки розовые, детские. Она читает дальше. А контрабасист дует пиво банку за банкой, он по уши влюблен в оперную диву и замышляет по этому поводу что-то дикое и несуразное, возможно, он даже возьмет ее в заложницы.
— С выражением, пожалуйста, — говорю я.
— Хорошо.
Очень хорошо. На Кавказской я прожил три дня. Отмылся, отъелся, снова стал каждое утро бриться… Одним словом, почувствовал себя человеком. Но тут Агеев выставил меня на улицу. Правда, принес теплую куртку, фланелевую рубашку, дал две сотни. Мол, на первое время хватит. Ясен перец — такие деньжищи! Хватит на всю жизнь! Правда, сообщил приятную новость: милиция меня не ищет, розыск никто не объявлял. И совет дал: уехать на пару месяцев, пока все не уляжется. Что «все» и как «уляжется» — не сказал. Похоже, он хотел что-то другое посоветовать, но в последнюю минуту передумал.
Позвонил домой, отец сказал, что меня друзья искали, несколько раз приходили. У него все образовалось: Чума пропал, бритоголовые откатили. Ну и хорошо. Что друзьям передать? Что все классно, они мировые ребята, я как-нибудь забегу…
Я пытался уехать из Тиходонска, честное пионерское. Поговорил с отцом и тем же вечером уже стоял у окошка справочной ж/д вокзала. Мне был нужен поезд на Туапсе, тридцатьвосьмерка, в это время года там свободных мест — хоть заешься. В той же очереди стоял милиционер с чемоданом
