После окончания университета начинающий юрист Денис Петровский поступает на работу в прокуратуру, а его сверстник журналист Сергей Курлов неожиданно становится грузчиком в коммерческой фирме. Никто не знает, что молодые люди выполняют секретное поручение по государственной программе борьбы с коррупцией и организованной преступностью. Но политическая конъюнктура изменилась, программа свернута, и Петровский с Курловым остаются один на один с многочисленными проблемами и врагами.
Авторы: Корецкий Данил Аркадьевич
на них.
И окна плотно зашторены.
Может, ее просто нет дома? Они разговаривали полчаса назад, Валерия могла уйти.
Куда? Она ведь больна. По крайней мере, так она сказала в школе. Соврала? Зачем?
Потому что у нее — другой мужчина? «Забудь номер моей квартиры»…
— Так что делать будем, прокуратура? — громко поинтересовался капитан. — Вот тут труба в пакете. С одной стороны кровь, с другой пальцы. Эксперты сказали, что пальцы Курлова. Похоже, подтверждается про Есипенко: его как раз трубой и разворотили. Если кровь совпадет, то других доказательств и не надо…
— Понятые есть? — спросил Денис, отворачиваясь от окна.
— Ждут на площадке, свежим воздухом дышат.
— Тогда давайте начинать.
В конце концов даже мне стало ясно, кто это звонит. Пидор клетчатый трубил по телефону каждые десять минут — соскучился, наверное. Исстрадался. Усох.
Валерия сидела на полу в полосатой тенниске и голубых «рэнглерах», смотрела телевизор, на голове — тюрбан из полотенца. Она недавно приняла душ, вначале вроде стеснялась, а потом поняла, что это глупо. Я ей еще и спинку помыл…
Потом смотрел, как она одевается. Она тоже любит закрытый фасон, черные трусы и лифчики, как и Светка Бернадская — странноватый такой полудетский фасон. Ничего, думаю, ей идет, наверное, да и что ей может не идти, спрашивается?
И вот она сидела в тюрбане, смотрела какой-то забавный мультик и делала вид, что ничего не слышит. Я видел, как она старается. А он трубил и трубил, гнус этот.
Каждые десять минут. Я давно бы отключил телефон, сам не знаю, почему до сих пор не сделал этого. А может, и знаю. Просто никогда раньше не думал, что такие дела могут доставить мне удовольствие.
Он трубит, а она делает вид, что не слышит. Почему, спрашивается? Потому что я вошел в ее жизнь и сижу рядом. Если захочу, она вообще пошлет его подальше.
«Петровский, ты гнус, пошел ты на…» Я не собираюсь бросать ее после того, что было. Ясный перец! Но мне надо раскрутиться, выскочить из того беличьего колеса, в которое меня загнали обстоятельства. Да нет, не обстоятельства… Агеев и Петровский — вот как зовут эти «обстоятельства»!
Из-за Агеева я замочил Дрына. И этого бомжа. И к «дури» пристрастился из-за него. А сижу здесь из-за Петровского, потому что он крутит мое дело и в любой момент может спустить на меня ментов. Скажет: «Фас!» — и сотни их, в форме и в штатском, бросятся по моим следам. Где можно от них спрятаться? Только здесь.
Потому я здесь и сижу. И мне сейчас хорошо, честно. Хорошо оттого, что два или три дня назад, когда я смотрел в чердачное окно и мечтал, чтобы Валерия вышла из подъезда, только чтобы увидеть ее, ничего больше — в это время они с Петровским, возможно, вместе мылись под душем, целовались там, и он дотрагивался до нее, этот скот; а сейчас я сижу рядом с ней в гостиной, вижу тюрбан из полотенца на ее голове, вижу розовые пятки и маленькие пальцы на ее ногах — а Петровский ни хрена не видит, он трубит и не может дотрубиться, потому что я не разрешаю ей поднимать трубку.
Теперь она моя. Она уже изменила ему со мной. Изменила телом и не один раз, изменяет душой при каждом его трубном зове, на который она не откликается. Это совсем немного, но я за многим и не гонюсь.
— Наверное, замкнуло у парня, — говорю.
— У кого?
Даже голову не повернула от телевизора.
— У Петровского. Эти сексоты, они все такие: если им чего-то захочется, так не успокоятся, пока провода на станции не перегорят.
Сидит, смотрит. Долго молчала, но потом не выдержала.
— Кто такие сексоты? — спрашивает. — На что ты все время намекаешь?
— Ну, дорогая… Я не намекаю. Я прямо говорю: твой Петровский — подлый стукач.
Не смотри, что он худой и скромный, он еще четыре года назад пас девчонок в «Интуристе», этих жаб, которые с турками и пакистанцами крутятся. Он улыбался им, угощал токайским, затем снимал, раскладывал, скальпировал, выворачивал наизнанку, проверял на верность Отчизне. А потом сдавал в Комитет. Он мою однокурсницу, Цигулеву, тоже сдал — хоть она и стерва была порядочная. Дрянь, одним словом, каких мало. Но Петровский к ней домой приходил с цветами, скромно переминался с ноги на ногу, пузыри носом пускал. Он такой.
Чувствую, глубоко ей наплевать стало на этот мультик, может, она вообще с закрытыми глазами перед телевизором сидит, плачет, — но ко мне не поворачивается.
