Секс с чужаками

коптильни.
Там Ричард меня и нашел, когда гости начали расходиться. Я сидела в шезлонге и смотрела на небо Далласа, в котором все лето напролет стоит красное сияние. Что-то связанное с городскими огнями и загрязнением воздуха.
— Чудесное представление, — сказал Ричард. — Просто так взяла вот и смылась, пусть все это треклятое сборище знает, что наш брак дал трещину.
— А он дал?
— Чего?
— Трещину. Наш брак. Мы расходимся?
— Черт, я не знаю. И уж конечно сейчас не время задавать такие вопросы. О, нет, только не начинай. Ну вот как мы будем уходить, когда ты так ревешь?
— Обойдем вокруг дома. Тейлор все равно слишком пьян, чтобы запомнить, попрощались мы или нет. Отвечай на мой вопрос.
— Я же сказал, что не знаю.
— Может, нам стоит это выяснить.
— Это еще что должно значить?
— Давай сделаем, как поступают все люди в таких случаях. Поговорим с консультантом или что-нибудь в этом роде.
— Ладно.
— Ладно? И это все? Просто «ладно»?
— Ты же на этом настаиваешь, не я.
— Замечательно, — сказала я, почувствовав вдруг головокружение, словно оказалась на краю обрыва. Неужели я правда делаю что-то необратимое? Только Эмили меня удерживала.
Потом я снова посмотрела на Ричарда и подумала: неужели я действительно хочу, чтобы этот человек был ее отцом?
— Замечательно, — повторила я. — Давай уедем отсюда.
Моя лучшая подруга Дарла разводилась два раза. Она мне посоветовала миссис Мак-Набб.
— О боже, — сказала я. — Это же будет так дорого. А она в самом деле поможет?
— Какое тебе дело до помощи? — ответила Дарла. — Это шаг номер один в том, чтобы избавиться от дрожи в коленках. Дальше пойдет легче, поверь мне. Разводиться во второй раз мне было не труднее, чем — ну скажем, шесть месяцев провести в гипсе.
В понедельник я долго сидела перед телефоном. Я взвешивала хорошие и дурные стороны нашего брака, бросая на чаши весов все, что только могла придумать. Все, что оказалось на хорошей чаше, было связано с деньгами: дом, страховка Ричарда, финансовая обеспеченность. Этого было недостаточно.
Нам назначили время для визита на следующее утро. Когда я в понедельник вечером сказала об этом Ричарду, он выглядел удивленным, словно забыл всю ту ужасную сцену. Потом пожал плечами и сказал: «Ладно, как хочешь».
Мы оставили Эмили у няни дома. Мне трудно было от нее оторваться. Ричард все время поглядывал на часы. Наконец мы все-таки ушли и поехали в центр города, к перестроенному дому в стиле «архитектуры прерий», неподалеку от Ист-Грэнд.
Миссис Мак-Набб была женщиной лет пятидесяти, пять футов одиннадцать дюймов ростом, тяжелой в груди и бедрах, с коротко стриженными волосами нескольких оттенков серого цвета.
Никакой косметики, одежда из натуральных тканей, мебель нейтральной окраски. На столике рядом с диваном одинокая и зловещая коробка бумажных носовых платков.
Когда мы оба уселись, миссис Мак — Набб сказала:
— Итак. Состоит ли кто-либо из вас в отношениях с кем-либо со стороны.
— Вы имеете в виду, э, в романтических? — переспросила я.
Ричард уже отрицательно тряс головой.
— Вот именно, — подтвердила миссис Мак-Набб.
— Нет, — сказал Ричард.
— Нет, — сказала я.
Миссис Мак-Набб посмотрела на Ричарда долгим взглядом, словно она ему не поверила. Я ему тоже не верила.
— В чем дело? — спросил он. Руки у него были сложены на груди с того момента, как он сел. — Я же сказал — нет, у меня нет никого на стороне.
Через несколько минут она нас разделила. Ричард ждал в приемной, пока миссис Мак-Набб задавала мне вопросы. Если я говорила что-нибудь о Ричарде, она заставляла меня перефразировать это утверждение так, чтобы оно начиналось со слов «Я думаю» или «Как мне кажется». О своих подозрениях насчет Лили я не упомянула. Потом я полчаса просидела снаружи, снова и снова читая одну и ту же страницу «Ньюсуик», не в силах понять, о чем там говорится.
Наконец Ричард вышел. Он был бледен.
— Готово, — сказал он. — Я ей заплатил и все такое.
Мы сели в автомобиль. Ричард сел за руль, но не стал заводить двигатель.
— Она спрашивала о моих родителях, — сказал он. Смотрел он не на меня, а на ветровое стекло. — Я ей рассказал, как мой отец всегда заставлял мою мать приносить ему почту, потом вскрывал и то, что ему было ненужно, бросал на пол. А матери приходилось ползать на коленях и собирать.
Он выглядел так потерянно, по-детски. Я вдруг поняла, что единственный, кроме меня, кто знает, через что мы оба прошли — это Ричард. Трудно было удержаться и не протянуть к нему руку.
— Она спросила меня, были ли они счастливы, — продолжал он. — Я