Секс с чужаками

не останавливал.
— Я у тебя на посиделках бывала, Арабелла. Может, на простыни-то смотреть повеселее будет.
— Твоя правда, — согласилась Арабелла, — может, и так. Она принялась возиться с машиной. На нее все это было совсем не похоже.
— Что стряслось?
— Ничего, — голос у нее был озадаченный. — Просто самурайский час, а самурая нет. Ни один хрен не торчит и нет надежды, что появится. Вот я сюда и прибрела.
— И Браун — ничего? — переспросила я. За ним всякие фокусы водятся, но чтоб воздержание — такого я себе и представить не могла.
— Браун тоже. Они все просто сидят и все.
— Значит, чего-нибудь приняли. Что-то новенькое привезли с каникул, — я не могла понять, отчего Арабелла сама не своя.
— Нет, — возразила Арабелла. — Ничего они не приняли. Тут другое дело. Пойди посмотри, а. Ну пожалуйста.
Ну, может это все такой трюк, чтобы заманить меня на очередные арабеллины паршивые посиделки, а может и нет. Однако я не желала, чтобы Мамаша думала, будто она меня особенно ущемила этим невыходом. Я навесила на центрифугу замок, чтобы никто не спер простыни, и пошла с Арабеллой.
В кои-то веки Арабелла не преувеличила. Посиделки были отвратные, даже по ее понятиям. Это становилось ясно в ту же минуту, как ты вошел. Девчонки выглядели несчастными, парни выглядели скучающими. Ну, нет худа без добра. По крайней мере Браун вернулся. Я сразу прошла туда, где он стоял.
— Тавви, — произнес он, улыбаясь, — как лето прошло? Научилась у дикарей чему-нибудь новенькому?
— Настолько новенькому, что мой долбаный папаша об этом и не подозревал, — улыбнулась я в ответ.
— Я уверен, что он заботился только о твоих интересах, — сказал Браун. Я начала было говорить что-то очень умное в ответ, как вдруг поняла, что он вовсе не шутит. Браун, в точности как и я, был ребенком по доверенности. Он не мог сказать такое всерьез. И все-таки он не шутил. И улыбаться перестал.
— Он тебя только хотел защитить, для твоей же пользы.
Елки-палки, нет, он точно чего-нибудь накачался.
— Не нужно мне никакой защиты, — сказала я. — Как тебе хорошо известно.
— Да, — согласился Браун с некоторым разочарованием. — Да. — И отодвинулся.
Что за фигня творится? Я смотрела на Септа и Арабеллу. Она уже скинула свитер и вылезала из юбки — мне и раньше доводилось на это смотреть, а иной раз я даже помогала. Но вот никогда раньше я не замечала у нее на лице такого отчаяния. Что-то было во всем совершенно неправильное. Септ раздевался и хрен у него был такой большой, что Арабелла большего и пожелать не могла, но взгляд у нее был все тот же. Септ кивнул Брауну и улегся на Арабеллу. Вид у него при этом был почти огорченный.
— Я за все лето ни разу лежа не оторвался, — сказал сзади Браун, запуская руку мне между ног. — Давай уйдем отсюда.
Уж это с радостью.
— Ко мне нельзя, — предупредила я. — Меня с целочкой поселили. А к тебе как?
— Нет! — воскликнул он и уже потише добавил, — у меня та же проблема. Новичок. Только что с челнока. Я хотел бы раскрутить его потихоньку.
Врешь ты, Браун, подумала я. И вообще ты не прочь слинять.
— Я знаю одно место, — решила я и практически отволокла его в прачечную, пока он не успел пойти на попятную.
Я расстелила одну из высушенных сверхгладких простыней на полу и улеглась на нее с такой скоростью, с какой смогла избавиться от одежды. Браун не торопился, а лишенная трения простыня, казалось, подействовала на него расслабляюще. Он сверху донизу огладил мое тело руками.
— Тавви, — пробормотал он, ведя губами от моих бедер к горлу, — кожа у тебя такая мягонькая. Я почти забыл, — он обращался к самому себе.
Чего забыл-то, елки зеленые, не мог же он все лето чик-чик не делать, иначе по нему это враз бы стало заметно, а он себя ведет, будто времени впереди вагон.
— Почти забыл… ничего похожего…
Похожего на что? — подумала я с яростью. Что же у тебя там в комнате спрятано? Что-то, имеющее то, чего нет у меня. Я раздвинула ноги и заставила Брауна лечь между ними. Он вскинул было голову, нахмурился, потом снова начал это длинное, медленное, мучительное поглаживание. Елки-палки, сколько ж, по его мнению, я могу терпеть?
— Давай, — прошептала я, пытаясь направить Брауна куда надо бедрами. — Вставляй же, Браун. Я хочу чик-чик. Ну пожалуйста.
Браун вскочил так резко, что я приложилась головой о пол прачечной. Он принялся одеваться, и вид у него при этом был… какой? Виноватый? Сердитый?
Я села.
— Ты, нахрен, соображаешь или нет, что ты делаешь?
— Тебе не понять. Просто я все время думаю о твоем отце.
— О моем ОТЦЕ? Да что за херню ты порешь?
— Слушай, я не могу объяснить… Не могу и все тут…