Секс с чужаками

Безнадежный. Такой звук должна издавать женщина, когда ее насилуют. Нет. Хуже. Такой звук должен издавать ребенок. Я подумала, что за всю жизнь не слышала ничего подобного, и тут же поняла, что именно это слышала весь семестр. Феромоны. Ну нет, это намного привлекательней, чем какая-то химия. Или страх — это тоже химия?
Я положила бедную зверюгу на кровать, отправилась в ванную и почти час мыла там руки. Я-то думала, что Зибет не знает, для чего служат тессели, что она разве что самым туманным образом представляет, что парни с ними делают. Но она знала. Знала и пыталась скрыть это от меня. Знала и одна-одинешенька отправилась к парням в общежитие, чтобы украсть животное. Нам бы следовало украсть всех тесселей, всех до единого, спасти их от этих поганых, вшивых… За годы жизни я придумала для своего отца много словечек. Но ни одно из них не было сейчас достаточно гнусным. Засранцы. Мешки с дерьмом.
В дверях ванной стояла Зибет.
— О, Зибет, — сказала я и перестала мыть руки.
— Сегодня моя сестра отправилась домой, — сказала она.
— Нет, — произнесла я. — О нет, — и бросилась мимо Зибет в комнату.
Наверное, я ненадолго отрубилась. По крайней мере, не могу как следует рассказать, что потом происходило. И это самый настоящий бред, потому что живее всего помнится ощущение, что нужно спешить, что если я не поспешу, случится что-то ужасное.
Знаю, что нарушила свой невыход, потому что помню, как сижу под тополем и размышляю, какое чудесное чувство юмора было у Старикашки Маултона. Он украсил облетевшие тополя, как рождественские елки и теперь пух и хрупкие желтые листья летали между ними, зажигаясь от свечечек. Везде пахло гарью. Ясно помню, как думала: огонь и дым, это как раз годится для рождества в Аду.
Но когда я пыталась думать о тесселях, о том, как быть с ними, мысли делались смутными и неясными, будто налетался на самолете. Иногда Браун требовал у меня не Дочурку Энн, а Зибет, и я говорила: «Ты отрезал ей волосы. Я никогда ее тебе не отдам. Никогда.» И она все боролась и боролась, но ведь у нее не было ни зубов, ни когтей. Иногда появлялся администратор и говорил: «Если тебя беспокоит вопрос с доверенностью, я для тебя все выясню», а я отвечала: «Вы просто хотите сами заполучить тесселей». А иногда возникал отец Зибет и говорил: «Я только пытался тебя защитить. Иди к папочке». И я вылезала из постели и развинчивала интерком, но не могла заставить его заткнуться. «Мне не нужна защита», — говорила я ему. Зибет боролась и боролась.
Мотавшийся по воздуху комок пуха наткнулся на одну из свечечек и загорелся, и упал на коричневые пожухшие листья. Запах гари был повсюду. Кто-то должен об этом сообщить. Ад сгорит дотла сверху донизу (или снизу вверх?), никого ведь нет, потому что рождественские каникулы. Надо кому-нибудь сказать. Вот именно, надо кому-нибудь сказать. Но сказать было некому. Я хотела найти моего отца. А его не было. Никогда не было. Он заплатил деньги, спустил и бросил меня волкам. Но по крайней мере, он не был одним из них. Не был одним из них.
— Некому было сказать. «Что ты с ней сотворила? — спросила Арабелла. — Ты давала ей что-нибудь? Самурай? Самолет? Алкоголь?»
— Я не…
— «Имей в виду, у тебя теперь невыход».
— Это не звери, — сказала я. — Они называют их Милая Крошка и Дочурка Энн. А они — отцы. Они отцы. Но у тесселей совсем нет когтей. Совсем нет зубов. Они даже не знают, что такое чик-чик.
— «Он заботился об ее интересах», — сказала Арабелла.
— О чем ты говоришь? Он ей обрезал волосы. Ты бы на нее только посмотрела, как она цепляется за выключатель, будто утопающий за соломинку! Она боролась и боролась, но все было бесполезно. У нее совсем нет когтей. Совсем нет зубов. Ей всего пятнадцать лет. Мы должны спешить.
— «Все кончится к середине семестра, — сказала Арабелла. — Я тебе устрою. Гарантия, что не доверяльщик.»
Я стояла в шкафу-прихожей общежитской мамаши и лупила кулаком в дверь. Не знаю, как я туда попала. Мое лицо смотрело на меня из мамашиных зеркал. Лицо Арабеллы: полное напряжения и отчаянное. Оно становилось то белым, то красным, то белым, красным, как сигнальная лента: лицо моей соседки по комнате. Она мне не поверит. Она посадит меня на невыход. Она сделает так, чтоб меня выгнали. Неважно. Когда она откроет дверь, я не смогу бежать. Я должна кому-нибудь рассказать, пока все не сгорело.
— О господи, — сказала она и обхватила меня руками.
Еще до того, как открыть дверь, я уже знала, что Зибет сидит в темноте на моей кровати. Я нажала на выключатель, не отняв от него потом перевязанной руки, как будто нуждалась в поддержке.
— Зибет, — сказала я. — Все будет в порядке. Общежитская мамаша намерена конфисковать тесселей. В кампусе