Секс-тур в юность

восемьдесят, а девочки на тебя вовсю заглядываются. Но не растопил ты сердце снежной королевы. Да и никто не сумел до окончания школы. Аллочка всегда знала себе цену. Пока же я рассматривал, медленно подтягивающихся одноклассников, и любовался их молодыми и свежими лицами, не знающими ни грамма косметики. Еще бы на дворе осень 70-го, и за губную помаду, а тем более тени и тушь для глаз, педсовет будет основательно и с расстановкой воспитывать нарушителей порядка и ношения школьной формы. Девочки все в коротеньких платьицах и белых фартучках. И как же это обворожительно смотрится! Пока я жадным и прожигающим взглядом провожал наших красавиц, а у нас в классе — все были таковыми, незаметно подошел Игорёк, и толкнул меня в плечо, спрашивая — на что я так уставился. Ему не понять пословицы: ‘Пусти старого козла — в огород!’ Дружески пожали руки, и Игорь стал садиться рядом. А я все также не мог оторвать взглядов от наших девочек. И ничего с собой не мог поделать, впору было бы обзавестись косоглазием, чтобы охватить их всех разом. Ну да, девятый класс — пора распускания бутонов, у некоторых оно наступило ранее, но все они стали из угловатых и немного нескладных девчушек — превращаться в очаровательных девушек. Похоже, я совсем расслабился, а все окружающие встают. Конечно, надо же встать и поприветствовать вошедшую учительницу. ‘Goodmorning Ljudmila Mikhajlovna!’ Да повезло нам с преподавателем, она самая молодая учительница в школе, и лучше всех знает английский. Не зря чуть больше десяти лет спустя я встретился с ней на государственных курсах иностранных языков, где она преподавала в другой группе, но иногда замещала и у нас. Она нас ведет с пятого класса и за язык спрашивает, как следователь гестапо. А так она ходит в юбке на пять сантиметров короче платьев наших девочек, и раз в месяц меняет цвет прядей волос, притом, что остальные волосы обесцвечены, да и прически у неё всегда очень смелые. А когда она пишет на доске все превращаются в воплощенное внимание. Покажется ли из-под юбки краешек белья. В шестом классе, мы балбесы на стол ей положили шуршурунчика[3], сказав, что для неё записка от родителей, а когда она стала разворачивать бумажку — с восхищением наблюдали, как она с диким визгом вскочила на стул и представляла — чудесно застывшую статую Венеры Милосской, но с поднятыми к голове руками. Тогда мы точно рассмотрели цвет трусиков и ножки до самых бедер. Правда, потом нас всех затейников прорабатывал педсовет, и даже вызывал родителей в школу, но ей-богу — оно того стоило. Она была очаровательна в своем испуге, а среди училок — всегда была первой красавицей. А пока я блуждал по волнам моей памяти, Людмила Михайловна заметила, что я разглядываю её и спросила, что мне непонятно по теме. А я даже и не уловил, что это была за тема. Я встал и начал мяться — не зная на что бы перевести разговор. Мне стали отчетливо шептать, что ‘London is the capital of Great Britain’. Ну, это мы могём — хоть ночью, и как отче наш, то есть отче наш мы как раз и не знаем совсем. После того как оттарабанил о столице Великобритании и достопримечательностях города, об улицах и скверах, о замечательных статуях и памятниках архитектуры, о лондонской погоде и о горожанах. О прогулках в предместьях и окружающей природе. Все это заняло минут пятнадцать-двадцать. И тут до меня дошло, что в классе стоит гробовая тишина. Пока я думал, о чем угодно кроме урока, то совсем забыл, что хотя и школа с углубленным изучением английского языка, а я скороговоркой выдавал экзаменационную тему трехгодичных курсов, которые приравнивались к третьему-четвертому курсу инъяза. У нас на третьем году были занятия в лингафонном классе по записям начитанным настоящими англичанами. И мы потом неделю общались с англичанами, которые приехали в Союз по обмену, так как в Англии изучали русский язык. Упс, прокол — однако. Языком я никогда особо не блистал, а проклятая английская — th, мне никогда не давалась.