Семь божков несчастья

к ужину. Должно быть, от переживаний и стрессов, которые последние дни стали привычными, во мне вдруг проснулся зверский аппетит. Пришлось даже потребовать у официанта продолжения банкета.
— Витка, я у тебя переночую, — тоном, не терпящим возражений, заявила Лизавета, когда мы, довольные жизнью, покидали ресторацию.
— А по мне хоть всю жизнь живи, раз человек хороший! — сыто икнула я. Вкусная еда и энное количество выпитого вина сыграли со мной скверную шутку: я возлюбила весь мир, а в Лизавете так и вовсе души не чаяла. Впрочем, настороженность в отношении Джона не исчезла.
Джон Ааронович вызвался доставить нас до места назначения, не забыв проявить предусмотрительность и прихватить кое-какой снеди. Словом, продолжал гордо нести звание джентльмена, чем окончательно покорил сердце Лизаветы.
— Кофе с нами попьешь? — Лизка неприлично интимно приникла головой к плечу кавалера, когда тот совсем по-джентльменски довел нас до двери моей квартиры.
— С удовольствием, — расплылся в улыбке Джон, а я подумала, уж чего-чего, а удовольствие он получит исключительно от кофе, а в остальном — сплошные проблемы.
Я долго копалась в сумочке в поисках ключей. Лизка, утомленная страстью, сытым ужином и алкоголем, в изнеможении прислонилась к двери и тут же со страшным грохотом повалилась в коридор. Для полноты ощущений она еще прикрылась тумбочкой для обуви. Сперва я даже не поняла, что произошло и почему моя тумбочка страшно матерится Лизкиным голосом, но после того, как Джон изумленно присвистнул и ринулся на помощь своей зазнобе, сознание мое малость просветлело. Этого просветления вполне хватило, чтобы понять — в наше отсутствие кто-то побывал в квартире. Причем не просто побывал, а изрядно повеселился: все шкафы буквально были выпотрошены, одежда валялась повсюду, даже на люстре в коридоре грустно белели мои, пардон, трусики.
— Что-то я не догоняю, Витка, — заняв вертикальное положение, молвила Лизавета. — Тебя ограбили, что ли?
— Похоже на то, — кивнул Джон. Тут до меня окончательно дошел смысл произошедшего, я, тихо охнув, сползла по стене на пол и горько заревела. Подружка кое-как устроилась рядом и принялась гладить по голове, словно добрая бабушка обиженную внучку. Тем временем Джон Ааронович вызвал милицию, за что ему большое человеческое спасибо, потому как в горе своем я совсем не знала, что следует предпринять: либо начать наводить порядок в поруганном жилище, либо нажаловаться ментам, либо напиться от отчаяния и лечь спать, благо спиртного наш джентльмен захватил в изобилии. Лизка, наверное, тоже решила, что рюмочка коньячку в данной ситуации лишней не будет.
Поддерживаемая с обеих сторон заботливыми друзьями и продолжая судорожно всхлипывать, я с грехом пополам добрела до кухни. Там, как и во всей квартире, царил вселенский хаос. Осторожно ступая по осколкам посуды, Джон не без труда обнаружил три разнокалиберные чашки, чудом уцелевшие после погрома, и сноровисто разлил в них «Хеннесси». Дожидаться закуски я не стала: залпом проглотила дорогой, но все равно вонючий коньяк, даже не почувствовав его вкуса. Всхлипывать перестала, зато принялась совершенно неприлично икать с невероятной быстротой.
— Это у нее от стресса, — предположила Лизка. — Плесни-ка еще чуток…
Джон послушно наполнил мою чашку, а я так же послушно снова ее опустошила. После третьей дозы «лекарства» погром в квартире уже не казался непоправимым бедствием и даже начал забавлять. Особенно почему-то веселили трусики на люстре… двое трусиков, похожих друг на друга… Глядя на них, я хохотала до слез, до боли в животе, но тут прибыла опергруппа, и у меня появился новый повод для веселья.
— Что это с ней? — удивился симпатичный дядечка лет сорока, облаченный в серую форму и отягощенный капитанскими погонами.
— Стресс снимает, — пояснила «погонам» Лизавета.
— Ясно. Ну, кто тут ограбленный?
— Она и есть ограбленная.
Несколько секунд «погоны» со товарищи изучали мою хохочущую персону, словно прикидывали, в состоянии я сотрудничать с органами или нет.
— Что пропало? — вздохнув, спросил милиционер.
— Все пропало, — с трудом смогла выговорить я, и тут же истерический смех превратился в не менее истерические рыдания.
— Может, ее в отделение отвезти? — предложил один из прибывших милиционеров.
— Уж лучше в вытрезвитель, — капитан красноречиво покосился на пустую бутылку коньяка.
Перспектива оказаться в вытрезвителе в компании каких-нибудь пьяных бомжих не вдохновляла, оттого я враз перестала биться в истерике и испуганно пролепетала заплетающимся языком:
— Ик… н-не надо м-меня в вытр… ик… зви-тель!