Семь ступеней в полной темноте

прямотой. Она отнюдь не глупа, ловит все на лету… и у нее чудовищные рефлексы! А

еще удивила ее скромность во всем. И холодна она только внешне.

— Никогда не знала ее с этой стороны… но, наверное, тебе виднее. А что же Аделина?

— За ее грозным фасадом скрывается целое море заботы. Она без колебаний закроет

каждого из вас своей грудью. Ну или прижмет к груди. В любом случае, это будет от

души.

— Ты удивительно проницателен, – рассмеялась Сольвейг.

Наконец, Арон решился задать вопрос, ответ на который его больше всего беспокоил. Он

прикрыл глаза, и выдержав длинную паузу спросил:

— Скажи, Сольвейг, а зачем вообще ты все это затеяла.

— Отец попросил. Еще немного, и ему самому пришлось бы сделать это. А возлежать с

собственными дочерями, для короля последнее дело… – почти серьезно ответила она.

— Не верю ни единому слову, – отрезал он.

Сольвейг вздохнула удрученно и поняв, что от разговора не уйти, решила выдать все что

на душу легло. В конце концов, если не ему, то кому же?

— Ты боишься, что во мне взыграет ревность? – прямо спросила она.

— Я как-то видел тебя в гневе, – напомнил он.

— Да, да… – согласилась Сольвейг, — Но тут другое. От части, я хотела помочь папе с

мамой. Они давно хотят внуков. От части отблагодарить тебя, как следует, за все горести, что ты испытал. Ведь в твоей жизни женщины приносили лишь беды и разочарование, а

мои сестры прекрасны…. Еще я хотела поделиться тобой, для того чтобы они хоть

отчасти прочувствовали то, что прочувствовала я. Ведь ты уникален. Без шуток – ты ведь

единственный в своем роде.

— Продолжай… – поддержал ее Арон, и тут же получил короткую затрещину.

— Ты не понял главное во всем этом. Поделившись тобой с сестрами, я хотела показать, что ты не должен зацикливаться на мне. Все что мог, ты для меня уже сделал, и я

принимаю это с благодарностью. Ты не должен принадлежать только мне.

— Что ты хочешь этим сказать? – спросил он задумчиво.

— На мне слишком много грехов, чтобы опускаться до мелочной ревности. Когда я держу

сына в руках, то невольно задумываюсь, достойна ли? Ведь на них столько невинной

крови…. Ты же, в состоянии изменить этот мир. Ты должен быть открыт для всех. Ты уже

сделал нашу жизнь лучше. Продолжай в том же духе. Неси свет и надежду.

— Даже так…? – он тихо встал, потер лицо руками и посмотрел в окно. Небо уже совсем

потемнело, но звезд еще не было видно. Закат светлой полосой окрашивал линию

горизонта.

— На мне тоже не мало крови… – возразил кузнец задумчиво.

— Тебя, как и меня мучает совесть. До встречи с тобой я и не ведала о ее существовании…

– усмехнулась Сольвейг.

— Да, есть такое, – эти муки кузнецу были хорошо знакомы.

— Так вот… так же, как и ты со своим племенем, я ищу искупления. И сделаю все, чтобы

этого добиться. Ты не представляешь сколько боли я причинила родным людям за

последние столетия. Когда я была в твоем доме все было совсем по-другому. Меня хотели

поймать и казнить… Сейчас же все резко изменилось. Я до сих пор не верю, что такое

возможно. Я не заслужила прощения.

— Пока не заслужила. Ты слишком глубоко копаешь, – улыбнулся Арон. – Попробуй

начать все заново. Тебя любят, а все плохое забудется. Жизнь сложная штука, и порой

даже мудрецы не могут разобрать что есть зло, а что благо. Если хочешь, чтобы тебя не

обокрали – научись красть. Хочешь, чтобы не убили – стань и в этом лучшей. Хочешь, чтобы не обманули – умей лгать лучше всех. Это болезненный, а от того очень ценный

опыт. Просто храни его и не дай другим сделать те же ошибки.

— Я… над этим подумаю. А сейчас я хочу, чтобы ты делал то, что считаешь нужным. Что

бы ты ни делал, с моей стороны никогда не будет к тебе ревности, упрека или осуждения.

Я всегда буду только на твоей стороне. Чего бы это ни стоило.

Она была так решительна, что кузнец невольно улыбнулся. Он, присел у колен Сольвейг и

пристально взглянул в ее глаза. В них не было и тени сомнения. Он бережно убрал рыжие

локоны с ее лица и поцеловал в губы. Почему-то вспомнились мудрые слова Аделины:

— Не нужно давать такую суровую клятву. Просто верь в меня, когда никто другой уже не

будет верить. И тогда у меня будут силы чтобы двигать горы.

— Отец сказал, что