Семь ступеней в полной темноте

в своем кресле, сложив босые ноги на край стола и смотрел в окно.

— Как твоя рука, кузнец? — прошептала она.

— Почти не болит… затянется к утру, — задумчиво ответил он.

— Ты злишься на меня?

— Нет, не злюсь…

— Почему? Я ведь поранила тебя.

— Это не первая рана в моей жизни и далеко не последняя. — Он усмехнулся, глядя на нее.

— Тогда побудь со мной, — она подвинулась, уступая ему место на софе. — Ты теплый, и

мягкий — это приятно.

— Что? — он покачал головой. — На сегодня ранений хватит. В другой раз, возможно.

— Тебе еще больно…

— Больно, — согласился он и снова взглянул на небо. — Мой отец всегда говорил, что боль —

это часть жизни. Хочешь ты того или нет. Отвернись от нее, и она уйдет.

— Хаук тоже так говорил… пока я не подрезала ему крылья. Он меня никогда не простит…

— Да уж… Хаук оставил тебе письмо, — вспомнил кузнец. — Но не думаю, что там много

хорошего.

— Где оно? — подскочила она.

Через минуту он вернулся с куском бересты в руке и протянул ей.

— Вот оно.

Схватив письмо, она бегло прочитала первую часть и глянула на кузнеца. Потом, уже

более вдумчиво она прочитала написанное ниже. Выронив записку, она упала на спину и

закрыла руками лицо. Она лежала так несколько минут, пока Арон, наконец, не спросил:

— Что там?

Она убрала руки от лица и медленно села.

— Они отказались от меня….

— Кто они?

— Мои родители… Нас осталось совсем мало, и отец хочет мира с людьми. Он запретил

нападать на людей, но я ослушалась. Тогда он объявил, что убьет меня, если я ослушаюсь

его еще раз. И я ослушалась…

— Ага, — кузнец кивнул. — Что же было потом?

Она посмотрела на него прохладно, думая стоит ли продолжать…

— Мы скрестили клинки. Я ранила его и готова была убить, но мать закрыла его собой… Я

не смогла поднять на нее руки… и улетела.

— Даже так… – Он приподнял бровь. – Ты подняла руку на родного отца?

— Да. К том уже он мой король.

— И, они искали тебя?

— Нет… никто не отважился меня преследовать. Даже моя боевая подруга, с которой мы

бок о бок рвали чужие глотки. Она отвернулась от меня. Все знали, чем это кончится. Они

просто изгнали меня… заочно.

— И как давно это было?

— Уже, наверное, третий год… я не помню. Сначала я упивалась свободой. Грабила

караваны, разоряла села… Потом, когда стало нечего разорять, скиталась по свету, обретаясь там, где шла война. А когда войны кончились, поняла, что осталась совсем

одна…

— Хм… хорошего мало. Не удивительно, что я принял тебя за гарпию.

— Да, в общем, я и опустилась до них. Разве что падаль не ела, и не бросалась дерьмом.

Она вздохнула так тяжело, словно на плечи ее опустилось небо.

— А теперь, мои старшие сестры жаждут меня наказать.

— И что ты намерена сделать? — ровно спросил кузнец.

— Я виновата, признаю. Но себя я убить не дам… Если сестры не отступятся, придется их

уничтожить.

— Это все, что написал Хаук, или есть что-то еще?

Она бесцельно пожала плечами и отдала письмо кузнецу.

— Старик сказал, что будет молчать, пока я буду рядом с тобой. Но рано или поздно он

приведет их сюда.

— Это очень великодушно с его стороны. Думаю, он не будет тебе мстить.

— Хаук всегда был мудр. Только зря он пытался учить меня… это вышло ему боком.

Она усмехнулась грустно и взглянула на кузнеца.

— Мне нельзя доверять, я хитра и вероломна. Ты можешь проснутся с ножом в горле, когда

крылья совсем заживут.

— Все может быть… — кузнец пространно кивнул.

— Так почему ты возишься со мной? Почему не сделаешь как сказал Хаук?! Я знаю… у

тебя хватит сил. В открытом бою мне долго не устоять.

— Я не хочу больше этого слышать! — неожиданно жестко оборвал ее кузнец. Он резко

встал и, сдвинув свое любимое кресло, шагнул к окну. Затем обернулся. Его

пронзительный, полный горечи взгляд поразил ее до глубины души, так, что сердце, вдруг, замерло на вздохе…

— Жизнь — это дар, — четко обрезал он. — Даже такая, как твоя.

Он схватил свое кресло, и шумно развернув к окну, рухнул в него.

Сольвейг еще не видела его таким раздраженным. Даже когда они дрались, он оставался

спокоен. А сейчас, она боялась шуметь