Семь ступеней в полной темноте

раздавить своей тяжестью. Но она вовремя открыла глаза. Это

был только сон… наваждение. Хотя дева не помнила, когда задремала. За окном уже

стемнело. Остался только неприятный осадок в душе, потому как события минувших

дней, хоть и были далеки, но оставались явью. Вскоре нижняя ступенька скрипнет, и на

лестнице послышатся знакомые шаги. Как же она ждала их весь день! Запах этого

человека, его голос, взгляд, которым он смотрел на нее… Строгий, но теплый

одновременно. Как у отца… только он смотрел на нее так, когда-то очень давно. Его

сильные, натруженные руки, грубые, мозолистые, но такие желанные… Как хочется

ощутить их на себе…

Сольвейг знала кто она есть. Без иллюзий и оправданий. Врать себе бесполезно, потому

как ты сам и судья, и красноречивый свидетель. То, что случалось с теми, кто окружал ее, когда-то, добивался руки, пытался усмирить, или просто верил в лучшее, любя и прощая, уже свершилось. Этого не вернешь, не исправишь. Но он — кузнец, он очень сильный и

духом, и телом…. Он не позволит ей навредить…. Он сможет защитить себя от нее. И она

очень хотела в это поверить. Ведь иначе не сможет простить себя в этот раз, смириться с

проснувшейся вдруг совестью и странным, томным чувством, горячим угольком, тлеющим в ее душе. Она — бесчувственная бестия, нежданно ощутила потребность

заботиться о ком-то, переживать. Так странно….

Ну вот… скрипнула дверь и послышались шаги. Сольвейг села на постели и томно

потянулась. В руках кузнеца была корзинка. Но не с едой. В ней было нечто иное. Она

сразу почувствовала чужой, непривычный запах. Какое-то время кузнец просто стоял

созерцая ее задумчиво. Затем, поставив корзину на пол, присел на одно колено.

— Я уеду на несколько дней, — начал он негромко. — Может на два, может на три дня.

Думаю, не дольше. Ты, конечно, останешься здесь.

Сольвейг молча кивнула, слушая его.

— Так вот, чтобы не было скучно, я принес тебе кое кого на замену. Ты готова?

Она пожала плечами.

— Ясно, — вздохнул он. — Все равно, рано или поздно придется начинать…

Он откинул ткань и наклонил корзинку вперед. На свет тотчас выкатился маленький

пушистый комочек с дрожащим хвостом и глупыми, растерянными глазками.

Бестия рефлекторно скрипнула сточенными когтями об пол.

— Это что… кошка!?

— Котенок. Маленькая беззащитная тварь, которой холодно, страшно и безумно одиноко.

— Ты это серьезно? Скорми его кому-нибудь, и дело с концом! — прошептала она

раздраженно.

-… другого я не ждал.

Кузнец присел и вытащил животное из-под стола, куда оно успело забиться.

— Посмотри на него. Ничего не замечаешь?

— Бесполезная тварь. Только и всего.

— Вот именно. На тебя похоже. Только меньше… слабее и глупее. Возьми его, только

осторожно.

Сольвейг не слишком деликатно взяла животное в руку, и тут же вскрикнула. Бедный

котенок вцепился в нее семи четырьмя лапами. Она тряхнула рукой, но стало только

больнее.

— Мне больно! — возмутилась она, на сколько могла громко.

— Еще бы… ты отнеслась к нему небрежно. А он держится за жизнь, как умеет. Давай сюда.

Кузнец аккуратно отцепил котенка и положил его Сольвейг на колени, постелив плед на

ее голое тело. Немного повозившись, котенок свернулся клубочком и заурчал.

Сольвейг застыла, сконфуженно растопырив руки.

— И что? Он теперь спать тут будет?!

— Вероятно, да. Он доверился тебе и это… хороший знак. Теперь ты за него отвечаешь.

— Ты это серьезно?

— Вполне. Ну, не навсегда, конечно. Потом я оставлю его себе. Жить одному грустно, а он

скрасит мои будни.

— А я.…? — Вдруг спросила Сольвейг, — Разве я не скрашиваю твои дни?!

Кузнец вздохнул удрученно. Взглянул в газа крылатой девы, а потом на небо за окном. И

от взгляда этого у нее в душе что-то не слабо дрогнуло.

— Мы оба, ты и я, не знаем, что будет дальше. Близится час расставания. Скоро заживут

твои крылья… и след твой простынет. Если раньше мой дом не спалят селяне…

— Да… — она опустила глаза. — Это возможно. Уж так я устроена, знаешь ли. Но такой как

прежде мне не стать… А могу я остаться, если вдруг передумаю? Ты… разрешишь мне

вернутся