Семь ступеней в полной темноте

твой голод оказался сильнее моего. Я стала твоим трофеем. И этим трофеем, ты мог бы

владеть безраздельно… Стань ты моим трофеем, поверь, я бы не стала стесняться. Все же

удивительно, как смертный человек, может так резко сломить, подавить волю, вселить

страх… Окунуть в дерьмо, с головой, а потом выдернуть на свет божий и отмыть от того, что налипло за целые годы.

К чему ты клонишь? — с опаской осведомился кузнец.

— Правда не справедливо? Ты оставил мне жизнь. А взамен получил только боль и свежие

шрамы.

— От добра — добра не ищут, — усмехнулся он.

— Не думай, что я изменилась. Стала мягкой… податливой. Все может вернуться. Уже

завтра, мы можем снова стать врагами.

— Поживем — увидим. Я в тебя верю… — сказал кузнец просто.

— Но я себе не верю! — прошипела она у него над ухом.

— Так чего же ты от меня хочешь? — осведомился он устало.

Она сжала его в своих объятиях, и прошептала:

— Не хочу, чтобы завтра наступило….

Она всхлипнула у него над ухом, как обиженная девчонка, и ее горячая искренняя слеза

скатилась по его щеке.

— Ничего, ничего… — он погладил ее по руке, — Поверь мне, все образуется — дай только

срок.

— Тебе легко говорить… ты вон какой. Так и светишься. А я….

— А ты, просто другая, и смотришь на мир, тоже по-другому, — прервал он ее мягко.

— Думаешь?

— Знаю.

— А если я снова стану тварью? Ты прикуешь меня, если поймаешь?

— Там видно будет, — резонно заключил он. — Но убивать точно не стану. Обрежу крылья к

чертовой бабушке, и одежду носить заставлю!

Сольвейг надсадно засопела и прижалась к его спине сильнее.

— Отрежь сейчас! — взмолилась она.

— Нет!

— Я тебя умоляю! Иначе совсем скоро, я улечу отсюда и одному богу известно, что дальше

будет. Я так не хочу!

— Нет! — оборвал он ее резко. — Что дано тебе свыше — дано не случайно. В свое время все

на места встанет…

— Ну, тогда… возьми хотя бы мое тело. Оно тянется к твоему теплу…

Кузнец не поверил своим ушам. Конечно, чего греха таить, ее тело его волновало. Сама

она, одним фактом своего существования, порождала в нем бурю желаний и

предчувствий. Но… он не ожидал столь смелого признания с ее стороны.

— Сольвейг…- начал он, подбирая слова.

— Да?

— Пойми, я не игрушка. Ты ранишь даже, не желая того. Сейчас ты одна, а через минуту —

уже другая. Я не слишком преуспел, в обращении с женщинами… ты знаешь. Но дело

даже не в этом.

— Что не так? Во мне дело?

— Прости, но… что, если в порыве страсти, ты вспомнишь кто ты есть? Что если потеряешь

контроль над собой? Твое настроение и так меняется слишком часто.

— Да, — согласилась она. — Здесь ты прав. У тебя не будет шансов. А я… наверное не смогу

простить себя за это.

— Вот видишь…

— Но, ты ведь хочешь этого? — не оставляла она надежды. — Ведь раньше хотел, и делал!

— Да, — задумался он, — этого не забыть. Но близость с тобой оставляет слишком глубокие

шрамы.

— Я.… согласна на цепи, — прошептала она. — Я все понимаю.

— Нет… нет. Это ничего не решит. Будет только хуже, — возразил кузнец.

— Скажи, что? — взмолилась она тихо. – Я все сделаю. Только не гони от себя. Будь со мной

сегодня… Ты говорил, о новой, о другой жизни. И я поверила тебе. И я стараюсь….

Помоги мне. Дай почувствовать себя нужной и желанной. Это так … чуждо мне. И так

необходимо сейчас. Я не умею… не знаю как выразить то, что творится внутри. Да еще эти

слезы….

После ее слов кузнец долго молчал. Она слышала, как часто бьется его сердце и

чувствовала, как он напряжен. Они так и стояли во мраке подвала, обнявшись в тусклом

свете луны, пробивавшемся сквозь узкие окошки у самого потолка. Он думал о том, что

все, о чем он мечтал когда-то, блекнет по сравнению с тем, что происходит сейчас. Ее

мятежный, неудержимый дух, ее вольное, окрыленное тело, за его спиной… Ее сильные

когтистые руки, нежно обнимающие его. Ее слезы и все то, что переменилось в ней. Это

так трогательно и волнительно. Но и грустно, в то же время. Грустно от того, она может

окончательно привязаться к нему. И что самое ужасное — он сам боялся привязаться к ней.

Она