В результате неудачного научного эксперимента сознание Евгения перенеслось в тело юного британского рыцаря. Проснувшись в фамильном замке барона Фовершэма, Евгений быстро сообразил, что лучше всего притвориться больным, страдающим временной потерей памяти.
Авторы: Виктор Тюрин
это были влюбленные парочки, я решил, что с меня хватит праздника. Выйдя, сел на лошадь, которую подвел мне Игнат и вернулся в гостиницу «Медведь и чарка», где я постоянно останавливался, пока жил в городе. Хозяйкой этого заведения была дородная, с пышными формами, итальянка. Лючия Паррезе. Такие нравились Джеффри, поэтому я не удивился тому, что хозяйка и телохранитель нашли не только общий язык, но и общую постель на то время, когда мы жили в Ферраре.
Переодевшись в будничную одежду, спустился вниз. В глубине зала увидел сидевшего за кувшином вина Джеффри. Подойдя, сел напротив.
‑ Что так рано, Том? Я думал, что ты со своими приятелями из стражи виконта в загул ударишься. Или в свите правителя перевелись смазливые девчонки?
‑ Чего‑то не хочется, старина.
‑ Ты меня удивляешь Томас. Ты не заболел?
‑ Нет. А сам чего?
‑ Лючия не любит, когда я сильно пьяный. Говорит, что я тогда на постельные утехи слаб.
‑ Может, при ней останешься? Женщина, как ты любишь. В теле. Да и дело у нее, вроде, неплохо идет. Деньги у тебя есть, а если еще понадобятся ‑ только скажи.
‑ Мне и так неплохо, парень. Ты мне вот что лучше скажи: чего ты ввязался в ссору с этим немцем?
‑ Старина, да брось ты! Ну, ввязался! Что теперь? Дело сделано.
‑ Сделано, ‑ проворчал Джеффри. ‑ Раньше ты нравом был спокойнее. Сначала думал, а теперь как прежний Томас. Норовишь все на рожон лезть!
Он был прав. Вопреки логике и здравомыслию человека будущего, который должен стоять выше условностей четырнадцатого века я взял и ввязался в поединок. Раньше я старался избегать подобных схваток, так как считал, что подобное выяснение отношений больше относиться к детским пониманиям чести и справедливости, чем к взаимоотношению взрослых людей. Со временем пересмотрел это мнение и стал относиться к турнирам, как к спортивным состязаниям, где требуется проявить силу, отвагу и мужество, но так как мне хватало подобных забав на поле боя, то я не стремился на арену, чем вызывал удивление своих знакомых и приятелей. А тут….
Все произошло в самом начале обеда, который дал правитель Феррары Николо д»Эсте для своих гостей. На нем присутствовал немецкий рыцарь Дитрих фон Дерфельд. О нем ходили слухи как о сильном турнирном бойце. Он уже успел прославиться в Италии, зарубив в поединке двух своих противников секирой. Этим оружием он особенно хорошо владел.
Шут правителя славился тем, что хорошо умел подражать животным и птицам, а сегодня он стал подражать жужжанью пчелы, да так искусно, что те гости, за чьими спинами он демонстрировал свое искусство, начинали отмахиваться, как от настоящей пчелы, тем самым, вызывая смех присутствующих. Так же он пошутил и над немцем. Тот в свою очередь, тоже стал отмахиваться от несуществующей пчелы, но когда понял, что над ним смеются, догадался оглянуться за спину. Увидев шута, резко развернулся. Секунду смотрел на улыбающегося во весь рот шута, а затем сказал: ‑ Пчел отгоняют, а вот трутней бьют! ‑ после чего отвесил шуту мощную оплеуху, от которой тот кубарем полетел на пол. Народ, сидевший за пиршественным столом, просто взорвался от смеха. В принципе тем бы это и закончилось, если бы маленький, тщедушный, похожий сложением на ребенка, шут, не разрыдался. Он заплакал навзрыд, как ребенок, что еще больше усилило всеобщий смех. Не смеялся только один я. Почему‑то эта сцена вызвала у меня ощущение гадливости. Когда‑то в той жизни вопреки своему принципу не играть в Робин Гуда, я все же влезал в драки, пытаясь хоть таким образом восстановить справедливость, но, сейчас будучи наемником, у которого руки по локоть в крови, должен был счесть это детской шалостью, но что‑то мне в этом помешало. Что это было, не знаю, но очевидно было только одно, где‑то в самой глубине души эсквайр Томас Фовершэм оставался все тем же Евгением Турминым.
‑ Ты что же немец над людьми издеваешься?! ‑ мой вопрос не сильно громко прозвучал среди общего смеха, но сидевшие по обе стороны от меня люди резко оборвали смех. Они прекрасно поняли, что просто так такими словами не бросаются.
Немец, продолжавший хохотать над своей шуткой, сразу не понял, что мои слова были обращены к нему, но когда смех за столом начал стихать, он интуитивно понял, что‑то опять случилось. Бросил пару быстрых взглядов по сторонам, потом посмотрел через плечо на размазывающего слезы шута и только тогда заметил мой взгляд, обращенный на него. Еще не понимая, что произошло, он, в свою очередь, выжидающе уставился на меня. В его взгляде было все для того, чтобы подтолкнуть человека на действие. Злость, презрение, высокомерие и как последний штрих, скользнувшая по губам наглая усмешка. Я выжидал не из‑за страха, а из‑за того, что во главе стола сидел
