В результате неудачного научного эксперимента сознание Евгения перенеслось в тело юного британского рыцаря. Проснувшись в фамильном замке барона Фовершэма, Евгений быстро сообразил, что лучше всего притвориться больным, страдающим временной потерей памяти.
Авторы: Виктор Тюрин
мой господин маркиз д»Эсте. Как он отреагирует? Только от него сейчас зависело прекратиться или получит свое продолжение назревающий скандал. Но тот сделал вид, что ничего не происходит и молча, потягивал вино из золотого кубка. Из его поведения я сделал вывод, что моя выходка получила молчаливое одобрение маркиза. Очевидно, это постепенно стало доходить и до остальных гостей, так как за столом спустя минуту наступила полная тишина. Даже шут перестал плакать.
‑ Нехорошо маленьких обижать. Ты так не думаешь, немец?
Уже то, что я обратился к Дитриху фон Дерфельду неуважительно, говорило о том, что я хочу его оскорбить, пусть даже не на прямую. Понял это и немецкий рыцарь. Он встал и гордо выпрямился.
‑ Ты хочешь оскорбить меня?
‑ А ты как думаешь?
Тот с полминуты думал, а потом сказал: ‑ Это оскорбление моей чести!
‑ И что ты теперь будешь делать?! ‑ продолжал я издеваться над ним.
‑ Нас рассудит оружие!
‑ Как скажешь!
Поединок был назначен на второй день турнира.
Труба затрубила в третий раз. При этом звуке мы стали медленно сходиться. С минуту мы кружили, пока фон Дерфельд не начал атаку. По движениям немецкого рыцаря и по его умению владеть щитом и секирой я понял, что не зря о нем шла слава искусного бойца. Меня наверно должны были охватить сожаления о том, что я так глупо ввязался в подобную авантюру, но ничего подобного я не испытывал, за исключением азарта игрока, поставившего все на кон.
Немец вначале несколько нервировал меня своей тактикой; подставляя щит при моем ударе и в последнее мгновение, когда секира должна была обрушиться на него, слегка отдергивал его назад, от чего даже самый богатырский замах терял силу. К тому же он все время находился в постоянном движении: то пятился назад, то начинал напирать. Не сразу я смог приладится к хитрой тактике, и поэтому пропустил несколько серьезных ударов, хоть и принятых мною на щит, но при этом отдавшихся тупой болью в левой руке.
Бой затягивался. На галереях и в толпе, окружившей ристалище, царила тяжелая, давящая тишина, в которой были только слышны, то звонкие, то глухие удары лезвий и обухов о щиты.
Дитрих фон Дерфельт неожиданно понял, что его тактика, приносившая ему до этого только победы, с этим противником не работает, и занервничал. Вместе с нарастающей тревогой немцу неожиданно пришла мысль, что его уверенность в своих силах стояла между ними как железная решетка, а теперь эта преграда исчезла, и он оказался один на один с хищным зверем. Несмотря на всю ловкость, с какой он отдергивал щит, ему так же пришлось принять на щит немало моих сильных ударов, от чего его левой руке хорошо досталось. Будучи человеком опытным и искушенным в военном ремесле, немецкий рыцарь понял, что бой затягивается, а значит становиться опасным и непредсказуемым, поэтому он решил изменить свою тактику. Уйти в оборону, чтобы сохранить как можно больше сил и ожидать удобного момента, чтобы нанести решающий удар.
Я уже давно не походил на мальчика для битья, каким когда‑то выступил на турнире в Мидлтоне, и как только понял, насколько искусен и ловок противник, не только не стал горячиться, а, напротив, стал еще осторожнее и расчетливее. Теперь, когда я понял, что немец выдыхается, я изменил свою тактику и стал больше атаковать. Мои удары становились все сильнее и сокрушительнее. Хотя мы с немцем словно поменялись манерой ведения боя, его удары от этого не стали слабее. Наоборот, два коротких, но очень мощных удара, которые он нанес, целясь в мое правое плечо, заставили онеметь мою руку за щитом, который принял на себя их силу.
Но то, что противник устал, нетрудно было понять по его отяжелевшему шагу и рвущемуся из груди хриплому дыханию. Впрочем, мне было не легче, но при этом внутри меня жила странная уверенность в моей победе, которая давала мне силу. Я почти непрерывно наносил удар за ударом. Как под топором дровосека откалываются от дерева огромные щепы, так под моей секирой стали ломаться щит и доспехи немецкого рыцаря. Немецкий рыцарь стал отступать, а я словно в каком‑то упоении продолжал наносить ему удар за ударом. Усталость противника, наконец, сделала свое дело, теперь он лишь изредка наносил удар, при этом надеясь не столько поразить меня, сколько уменьшить мой напор. С каждым своим шагом назад, он все выше поднимал щит над головой, чтобы еще и еще раз уберечься от удара. Как только я сообразил, что в эти короткие моменты он закрывает себе обзор, то не замедлил воспользоваться этим. Дождавшись, с силой ударил щитом в его щит. Рыцарь от неожиданности потерял равновесие и на секунду раскрылся, в то же самое мгновение лезвие моей секиры с хрустом врезалась в его правый наплечник, исторгнув душераздирающий крик
