В результате неудачного научного эксперимента сознание Евгения перенеслось в тело юного британского рыцаря. Проснувшись в фамильном замке барона Фовершэма, Евгений быстро сообразил, что лучше всего притвориться больным, страдающим временной потерей памяти.
Авторы: Виктор Тюрин
‑ близняшки. А ведь это именно тот человек, который в числе других братьев принимал меня в члены Совета! Господи! Укажи мне верный путь, ибо я на распутье! Ведь мы давно поняли, что власть подобно дурману ‑ вызывает зависимость и медленно убивает в душе каждого, что есть в ней хорошего ‑ и поэтому поднимали на высшие ступени только достойных, испытанных и проверенных временем людей, и вот теперь… Если уже такие люди… Или мы что‑то упустили? Истинная вера и моральные ценности стали подменяться ценностями материальными, а душами людей все больше стал овладевать эгоизм и жадность. Это так… или я, приближаясь к старости, перестал… понимать? Укажи мне путь, Господи! Направь ум и деяния мои на благо твое!’.
Здесь, в средневековье, я как‑то сразу потерял привычный счет времени. Если раньше понедельник ознаменовал собой начало трудовой недели, то конец недели ‑ два выходных. Вторник и пятница ‑ тренировки. Новый год, день рождения… Все эти дни и даты были для меня своеобразным ритмом жизни, которые перестали играть свою роль. Здесь же все было по‑другому. Время я теперь считал по ударам колокола в расположенном поблизости монастыре, который звонил почти каждые три часа к службе. Полунощница ‑ в полночь; хвалитны ‑ в три часа ночи; час первый ‑ в шесть часов утра; час третий ‑ в девять часов; час шестой ‑ в полдень, час девятый ‑ в пятнадцать часов; вечерня ‑ в восемнадцать часов и повечерие ‑ в двадцать один час. Впрочем, эти часы далеко не всегда и везде были одинаковы; меняясь в зависимости от климата, времени года и усердия звонаря. Также к этому делу подходили летописцы и писатели: они так же не придерживались точных дат и хронологий, ограничиваясь общими формулировками: ‘во времена правления короля Генриха’ или ‘…в день Пятидесятницы’. Как я успел заметить, жизнь простого человека обычно напрямую связывалась с большими праздниками, такими как Рождество, Пасха, Вознесение, Пятидесятница, День всех святых и ярмарками, которые всегда были приурочены ко дню какого‑нибудь высокопоставленного святого.
В этом я смог убедиться сам, когда к вечеру второго дня, дорога, ведшая нас по большей части через лес, неожиданно вывела нас на открытое пространство, через которое текла полноводная человеческая река, состоявшая из людей, всадников, возов и телег. Я даже как‑то сразу и не сообразил, что мы выехали к большому торговому тракту.
‘И куда это они такой толпой? Переселение народов?’.
Но спрашивать мне не пришлось.
‑ Видно в близлежащем городе завтра состоится ярмарка, ‑ прокомментировал происходящее Джеффри.
Народ, шедший по дороге, в свою очередь обратил на нас внимание, что сразу сказалось по резкому оживлению в толпе и тыканью пальцами в нашу сторону. Я уже не удивлялся нескромному любопытству, да и сам сейчас не сильно отличался от них, с немалым интересом разглядывая людей.
Большей частью по дороге шли крестьяне и ремесленники, нагруженные плодами своего ремесла. Среди них ехали телеги и отдельные возы, нагруженные товаром. Две вереницы возов ехали в сопровождении охраны. Подъехав ближе, я рассмотрел поистине убогое вооружение охранников. Кожаные куртки, для жесткости, вываренные в кипятке, а в руках дубины и копья. Только у пары охранников на поясе висели мечи. Насколько я мог уже судить, это были вояки из ополчения какого‑то города, представлявшие самую непрофессиональную и дешевую охрану, услугами которой пользовались на коротких и относительно безопасных торговых путях. Несколько таких охранников, сбившись в группу на обочине, с воинственным видом стали ожидать нашего приближения, но когда поняли, что не произвели должного впечатления на трех хорошо вооруженных воинов, тут же потеряли свой боевой вид и вернулись к телегам, сопровождаемые презрительно ‑ насмешливым взглядом Джеффри. Я изредка стал замечать за собой, что мои оценки людей и их поведение стали приближаться к рассуждениям дворянина, сына своего времени. Вот и теперь видя их торопливое отступление, я мысленно обозвал их ничтожными трусами, как, наверно, сделал бы Томас Фовершэм, будучи в здравом уме. Мое подражание поведению сына барона находило место не только в мыслях, но в действиях: выезжая на тракт, я не торопил коня, но больше и не осторожничал, направляя коня вперед, тем самым, заставляя людей подаваться в стороны. Со стороны слышалось недовольное ворчание, бросались злые взгляды, но при этом живо расступались, давая путь… наемникам. Поразмыслив перед отъездом из аббатства, я решил сменить свое обличие, став на время солдатом ‑ наемником. Во‑первых, своеобразная маскировка. Не так в глаза бросаться буду, а во‑вторых ‑ это было нетрудно сделать. Сказано ‑ сделано! Рыцарское копье с флажком ‑ гербом я оставил
