В результате неудачного научного эксперимента сознание Евгения перенеслось в тело юного британского рыцаря. Проснувшись в фамильном замке барона Фовершэма, Евгений быстро сообразил, что лучше всего притвориться больным, страдающим временной потерей памяти.
Авторы: Виктор Тюрин
на хранение в монастыре, а щит зачехлил. Благодаря такой нехитрой маскировке сейчас мы, втроем, выглядели как профессиональные солдаты ‑ наемники, которых нужно бояться, но уважать не обязательно. Обрывки разговоров подтвердили слова Джеффри ‑ все они шли в город Мидлтон, на ярмарку, которая начнется завтра, с раннего утра.
Оттеснив лошадьми в сторону группу паломников, с серыми от пыли лицами и котомками через плечо, мы тем самым заставили податься к обочине несколько чумазых ремесленников, которым это весьма не понравилось и вслед нам полетело сочное ругательство. Джеффри резко обернулся в их сторону, при этом его рука как бы невзначай упала на эфес меча. В следующую секунду вокруг нас, в радиусе пятнадцати ярдов, наступила тишина. Мой телохранитель, не сводивший взгляда с резко замедливших шаг ремесленников, вдруг громко хлопнул несколько раз ладонью по эфесу. Дескать, не желаете, господа ремесленники, попробовать на себе добрый меч? Те же в ответ на подобное предложение почти разом опустили глаза в землю и еще больше замедлили шаг. Джеффри выпрямился в седле, затем чуть повернул ко мне лицо и вдруг весело подмигнул. Типа, знай наших! Усмехнувшись в ответ, я повернулся в другую сторону и проследил взгляд Хью, который в этот момент жадным взглядом ощупывал полногрудую крестьянку, шедшую в десятке ярдов от нас, с соломенным коробом за плечами. Не найдя для себя в ее пышных телесах ничего привлекательного, я принялся изучать идущий и едущий по дороге народ.
Легко обогнали мужчину, впрягшегося, вместе с сыном или учеником, в тележку, полную горшков, тарелок и плошек, затем шедшего вразвалку кузнеца с широкими плечами и грязным лицом, на плече у которого лежала длинная палка, с которой свисали на веревках ножи и лезвия кос. Еще с десяток ножей висело у него на поясе. Впереди него шла целая семья: муж, жена и взрослая дочь. У каждого из них за спиной были приторочены объемистые тюки, явно с чем‑то мягким. Несколько минут я уделил фигурке и личику, довольно миловидной девушки, пока вдруг не услышал громкую песню, грянувшую впереди нас. Это была довольно фривольная песенка о женщине, которая ‘как только муж за порог, тут же милого зовет’. С высоты седла легко отыскал в толпе людей, ее певших. Певцами оказалась ватага молодых людей. Так как каждый припев заканчивался словами: ‑ Вот она! Вот она, законная жена! ‑ эти шутники, произнося их, тут тыкали пальцами на ближайшую женщину, вызывая в толпе смех и соленые шутки. Все их имущество, заключалось в тощих котомках за плечами, да двух музыкальных инструментах, одно из которых напоминало банджо американцев. По рукам веселой компании ходили два объемистых кувшина, к которым весельчаки не забывали прикладываться. Я не раз слышал про них, но видеть пришлось впервые. Это были странствующие студенты или ваганты. Они болтались по всей Европе, кочуя от одного университета к другому в поисках более совершенных знаний, но как утверждал мой телохранитель, не раз, сталкивавшийся с ними: они, в большинстве своем, знатоки не в науках, а в бабах и выпивке. Когда мы проезжали мимо, хор молодых задорных голосов затянул новую песню:
‑ Сладко нам безумие!
Гадко нам учение!
Юность без раздумья
Рвется к развлечению!
Быстро жизнь уносится,
Предана учению!
Молодое просится
Сердце к развлечению!
Несколько минут я слушал их задорные голоса, как мне вдруг невольно вспомнились мои приятели ‑ студенты. Нередко подобные песни средневековых школяров звучали в исполнении студентов двадцать первого века, когда мы всей компанией сидели у костра.
В который раз я снова спросил себя: мне только одному так повезло или подобная участь постигла других? Если так, то может где‑то сейчас бредет по дороге Алексей или скачет на коне Михаил. Хотя… Дьявол! Ведь они могли попасть в другие времена! Как говорили нам тогда эти умники в институте: ‑ У каждого из вас свои предки, а значит, свой личный и уникальный путь в истории!
‘Свой путь! Это мой путь?! Уроды! Мать вашу…!’.
Неожиданно во мне поднялась волна глухой злости на ученых, на эксперимент, на себя ‑ дурака, давшего согласие на него и теперь оказавшегося в полной заднице. Основу подобной вспышки легко можно было понять ‑ я все еще никак не мог оторвать себя от двадцать первого века и все еще в глубине себя лелеял надежду о возвращении в свое время. От тоскливых мыслей меня оторвал Джеффри, воскликнув: ‑ Ох, и безобразники эти школяры! Им только песни орать, да девок тискать! Вы только послушайте, господин!
Невольно я прислушался к молодым голосам, выводившим, у меня за спиной, новую песню:
‑ …Я унылую тоску ненавидел сроду, но зато предпочитал радость и свободу и Венере был
