Сэр Евгений. Дилогия

не видел. Естественно, это у меня не получилось, и теперь мне только и оставалось, что застыть в напряженном ожидании, словно солдату перед появлением высокого начальства.
Войдя, барон несколько секунд привыкал к солнечному свету, затем, припадая на левую ногу, сделал два шага в мою сторону и остановился. Как и Джеффри, в первый его приход, он стал внимательно вглядываться в меня. Я, со своей стороны, с не меньшим любопытством, стал изучать его лицо. Длинные темные волосы. Высокий лоб. Твердый взгляд серых глаз. Но больше всего меня удивило бесстрастное выражение его лица, в котором я так и не смог найти, ни малейших признаков радости при виде сына.
‑ Сын? ‑ в его вопросе было нечто большее, но что именно, так и не смог понять, как не смог прочитать на его лице даже намека на какие либо чувства.
‑ Отец, ‑ я постарался вложить в свой голос как можно больше уверенности, хотя кроме нарастающего во мне напряжения и неловкости больше ничего не испытывал.
Он вздрогнул при звуке моего голоса. Выражение его глаз смягчилось. Несколько секунд он продолжал вглядываться в меня, затем подошел, взял мою голову в руки, секунду вглядывался в глаза, после чего скупо улыбнулся и обнял меня. В ответ я обнял его. На этом торжественная часть нашей встречи закончилась. ‘Отец’ отступил на шаг, быстро осмотрел меня с головы до ног, затем поморщился с легкой брезгливостью.
‘Не спорю, ‑ мысленно согласился я с ним. ‑ От меня как от козла воняет. Нет, скорее, как от целого стада козлов’.
‑ Я рад, мой сын, что ты вернулся к нам. Правда, Джеффри сказал, что ты ничего не помнишь, но я думаю, с Божьей помощью воспоминания вернутся к тебе. Но при этом хочу спросить тебя прямо сейчас: неужели при виде меня в тебе не проснулось чувство любви и почтительного уважения сына к отцу, которое заложено в тебе природой и родительской любовью?
Вот чего я никак не мог ожидать, так это подобного вопроса. Мою растерянность барон, очевидно, посчитал за нерешительность, поэтому, не дождавшись ответа, сказал, тем самым, подталкивая меня на откровенность: ‑ Сын, даже если твой разум не помнит меня, твое любящее сердце должно тебе подсказать нужные слова.
‑ Отец мой, я чувствую любовь и уважение к тебе, но не в той должной мере, как бы чувствовал, помня всю твою отеческую заботу и любовь… ‑ тут я запнулся, так как просто не знал, чем закончить эту витиеватую фразу. При этом я понятия не имел, как сумел построить столь диковинное для меня предложение, но, к моему немалому облегчению, продолжения не потребовалось. Моя обрывочная фраза, похоже, произвела на отца то нужное впечатление, которого ему вполне хватило, чтобы оценить мои чувства.
‑ Не надо много слов, мой сын. Ты всегда был честен со мной. Уже то, что превратило тебя из неразумного злобного зверя в человека ‑ бесценный подарок для меня! Господь услышал мои молитвы! Надеюсь, он не остановиться в своем благодеянии и прольет свой божественный свет дальше, очистив твою голову от черной пелены неведения! Я верю в это, но все‑таки не хочу испытывать судьбу, так как не знаю, насколько глубоко твое выздоровление, поэтому отложим весть о твоем исцелении, Томас. Оставим в тайне до следующего дня. Сейчас Джеффри принесет тебе воды и смену одежды. После чего, ты вместе с нашим славным священником, отцом Бенедиктом, поблагодаришь Господа Бога за свое выздоровление в своих молитвах! А вечером я еще раз навещу тебя, мой сын.
Приблизившись ко мне, он прижал мою голову к своему плечу. Затем отпустил и резко развернувшись, ушел. За ним тут же затопал своими сапожищами Джеффри. Только после ухода этого властного и сильного человека у меня в голове сформировался его цельный образ. Длинные черные волосы с приметной сединой. Строгий чеканный профиль, который в какой‑то мере смягчала небольшая ухоженная бородка. Бархатный колет с широкими и пышными рукавами, золотая цепь на груди, на поясе тяжелый нож с красиво изукрашенной рукоятью, штаны в обтяжку и мягкие кожаные башмаки с длинными носами, украшенные серебряными цепочками.
‘Д‑а‑а… Наверно про таких говорят: суров, но справедлив. Вот уж нежданно‑негаданно обзавелся отцом. Забавно! В этом времени у меня все наоборот. Отец есть, а матери нет’.
Я настолько ушел в свои мысли, что некоторое время ничего не замечал вокруг и когда вдруг неожиданно для себя увидел в проеме двери сухонького старичка, то невольно вздрогнул. Тот, очевидно, все это время неподвижно стоял в полумраке, дожидаясь, пока я его замечу. Редкие седые волосы, лицо, изрезанное морщинами, коричневая ряса, которая висела на его худеньких плечах, как на вешалке. Пояс ‑ веревка, распятие на груди и деревянные сандалии на ногах дополнили облик священника. Он сначала дал рассмотреть себя