Серебряная пуля

за гвоздь зацепился, — придумал на ходу Сережа.
Он выбежал из спальни и направился к бараку, в котором жил персонал детдома. Перед ним стояла большая толпа, в которой, кроме детдомовских, было много поселковых. Все таращили глаза на окна директорской квартиры, которые были распахнуты настежь. У входа в барак и возле окон прохаживались милиционеры. Прислушиваясь к разговорам, Сережа стал проталкиваться сквозь толпу, стараясь приблизиться к самому входу в барак. Наконец это удалось. Вот и ветхий деревянный порожек. Но в грудь уперлась огромная волосатая ладонь.
— Куда прешь, оголец, — рослый милиционер смотрел на Сережу с насмешливым презрением, — нельзя туда… Разбежался!
Сережа остановился и стал всматриваться в темноту барачного коридора. Сзади постоянно напирали, и милиционер бесцеремонно толкал его назад. По коридору непрерывно сновали какие-то люди в гимнастерках и в штатском. Слышались обрывки разговоров.
— Никаких следов, — долетел до мальчика возбужденный возглас, — абсолютно никаких! Все в крови, а следы отсутствуют…
— Значит, нужно более тщательно искать, — ответствовал начальственный басок. — Не может быть, чтобы не наследили. Ищите, товарищи.
И тут сознание Сережи на мгновение высветило нечто настолько ужасное, что мальчик зажмурился.
Щелчок в голове — картинка… Еще щелчок — еще картинка… Неужели?! Он в страхе подался назад, но толпа не пускала, выталкивая, словно пробку, на поверхность. Он метнулся в сторону, но и тут дороги не было. Зажатый со всех сторон, Сережа дрожал как осиновый лист, не в силах совладать с собой.
А картинки в голове продолжали мелькать с жуткой методичностью. Одну он запомнил лучше других. Разорванный в диком крике рот… обвисшие груди… жирное брюхо… И из этого разорванного брюха внезапно извергается поблескивающий в полутьме остро пахнущий розовый пузырь.
…А потом кровь, фонтаны крови… И запах… Удар за ударом… Ошметки плоти летят в разные стороны… Неужели пришло освобождение… Какое освобождение? Свобода!!! Или?.. Не может быть!
Все поплыло перед глазами, и Сережа рухнул прямо под ноги толпы.
— Сомлел, — последнее, что успело уловить угасающее сознание. — Не каждый выдержит такое…

1971 год, июнь. Москва
Иона Фомич Ванин дремал на диване, когда в комнату ввалился сын и, переминаясь с ноги на ногу, буркнул:
— Там к тебе пришли… земляки…
— А? — спросонья, не поняв, вскрикнул Иона.
— Земляки, говорю, старики эти.
Иона скривился, словно нюхнул нашатыря, потом подозрительно уставился на сына. В словах отпрыска ему почудилась насмешка. Однако лицо ребенка оставалось угрюмо-безмятежным.
— Зови их сюда! — приказал Ванин, поднялся с дивана и взглянул в стоявшее напротив трюмо. Дурацкое стекло отразило хмурую, заспанную физиономию, настороженные сумрачные глаза, в которых явно прочитывалось затравленное выражение.
— Тьфу ты! — сплюнул Иона Фомич, судорожно поправил полосатую пижамную куртку.
Дверь в комнату распахнулась, и на пороге возникли двое. Иона Фомич кисло улыбнулся и поздоровался.
— Здорово, Ешка, — весело отозвался первый из вошедших, высокий, седой как лунь, здоровенный старец. — Ты, как я вижу, нам не рад.
— Почему же? — пробормотал хозяин.
— Ну не рад, так не рад, мы, откровенно говоря, тоже не больно-то рады, но уж ничего не поделаешь, служба такая. — Он во все горло захохотал. — Именно служба.
Второй старик, значительно ниже ростом и худощавее первого, пока что молчал, смотря себе под ноги. Он тоже был сед, но в отличие от первого был скорее пегим, что называется, «соль с перцем». Из-под кустистых бровей то и дело на Фому зыркали маленькие остренькие глазки, словно крохотные зверьки: выглянут и спрячутся.
— А где Осип? — осторожно спросил хозяин.
— Помер Осип, — неприлично весело ответил высокий дед.
— Ах ты! Жаль! — Иона Фомич изобразил грусть.
— Не надо, Ешка. Не больно-то ты печалишься. Небось если бы мы все померли, ты бы только рад был.
— Что ты, что ты!.. — зачастил Иона Фомич.
Но старики, не обращая на него внимания, без разрешения сели на диван и воззрились на хозяина.
— С чем пожаловали? — осторожно спросил Иона Фомич.
— Говори ты, Артемий, — высокий старик толкнул в бок своего напарника.
Тот кивнул головой и в первый раз прямо и открыто посмотрел на хозяина.
— Ты присаживайся, — властно сказал он, — разговор будет долгий.
Под взглядом