Таня Селиверстова считала себя счастливым человеком: пусть личная жизнь не сложилась, зато у нее есть любимая работа, квартира и даже норковая шуба. Поворот в ее судьбе случился в тот момент, когда прямо к ее ногам подкатился выброшенный из шикарного лимузина ребенок. Как схватил он ее за шею своими ручонками и как прикрыла собой малыша от взорвавшейся машины, Таня уже не помнила. Только оказалось, что теперь эти объятия уже никому не разорвать. Проснулось в ней слепое и святое материнское чувство. Вот эта мощная сила, называемая ныне устаревшим словом – милосердие, стала фундаментом для ее новой семьи.
Авторы: Колочкова Вера Александровна
котлеты с овощным гарниром. Таня решила было и сыру французского хваленого отведать для полного счастья, и уж баночку открыла, да тут же от нее нос и отдернула – вонью понесло из той баночки несусветной. Испортился, наверное. Хотя обедавший вместе с ними Сергей ее обсмеял, пояснив, что она в этом деле ничегошеньки не понимает. Что сыр, мол, это французский, специальный такой, камамбер называется, и он запашистый такой и есть. И чем противнее запах, тем дороже и стоит. Таня улыбнулась понимающе, но все ж ему не поверила. И коробочку с сыром на всякий случай отодвинула от себя подальше. Где ж это видано – такую вонь в себя принимать за здорово живешь, да еще и за деньги! Нет уж. Пусть сами свою тухлятину едят да хвалят, их дело. А она поостережется пока, даже и на язык пробовать не будет. Может, потом, когда уж попривыкнет к здешним вкусам. А после обеда они с Отей уснули на Танином диване мертвецким сном – короткая ночь дала о себе знать…
Проснулась Таня первая. Отя посапывал мирно под боком, сложив пухлые ручки перед собой, ладошка к ладошке, словно в молитве. Осторожно, чтоб его не разбудить, она села на диване, прислушалась. В комнату проникали далекие голоса. И не голоса даже, а крики яростные. Кто-то ругался в доме, и, похоже, очень сильно ругался. Таня напряглась и вся обратилась в слух – отчего-то тревожно стало на душе, будто предчувствие какое нехорошее пробежало дрожью, сдавило спазмом горло. Она вообще с трудом переносила выплески чужих скандалов – всегда хотелось отойти в сторонку или прижаться вовремя к стеночке – пусть мимо проскочит…
Встав, она на цыпочках подкралась к двери, еще раз прислушалась. Потом повернула ручку, вышла в коридор, встала изваянием у лестницы, ведущей вниз, на первый этаж, в большую нарядную гостиную…
– Мама, ну я же не идиотка, в конце концов, я все прекрасно понимаю! Ну да, она ребенка спасла, кинулась на него своим телом… Но это же не значит, что надо теперь около себя ее держать! Есть же другие способы выражения благодарности, в конце концов!
– Да дура ты безмозглая, Ленка, вот что я тебе скажу! И всегда дурой была! Ты что, не видишь, что девчонка эта искренне к Матвею привязана? Да ты же заботы о ребенке знать не будешь! Я ж как лучше хотела, для тебя же лучше…
– А не надо ничего за меня хотеть, мамочка! Хватит уже! Ты всю жизнь только к тому и стремилась, чтоб в нашей с Костиком жизни пошуровать вволю! Нет уж, хватит! Я сама знаю, чего мне хотеть, а чего не хотеть!
– Ой, да на здоровье, дочь… Речь вообще сейчас не о тебе, а о сыне Костином…
Они вдруг замолчали обе, заставив и без того похолодевшую Таню задержать дыхание на вдохе. И сразу после коротенькой паузы Лена продолжила, резко снизив голос до некоторого даже писклявого заискивания:
– Ну, мам… Ну, мамочка… Ну пойми ты, не нужна она мне там! Ты только представь, какие к нам в Ницце люди в дом приходят! Сплошная богема! И что мне, в шкаф эту деревню прятать прикажешь? Да она и вести-то себя толком не умеет, еще и ляпнет чего-нибудь…
– Да пусть ляпает, тебе-то что? Все равно твоя богема ни хрена по-русски не понимает… Да и не будет ее скоро. Как узнает твой Анри, что содержать тебя больше некому, так и сделает ноги. Вот увидишь. Альфонс, он и есть альфонс, даром что художником себя называет…
– Мама, прекрати! – снова истерически вскрикнула Лена.
Таня вздрогнула всем телом и дернулась было назад с перепугу, но вовремя остановилась, словно решила мазохистски дотерпеть до конца весь этот ужас.
– Что, что я должна прекратить? – нисколько не уступила дочери в накале истерики Ада. – Или ты на наследство Костино надеешься? Так оно все до копеечки сыну его перейдет! А у тебя, как у его опекунши, слишком руки коротки, чтоб в самую сердцевину залезть! Никто этого тебе не даст, учти…
– Да не твое дело, мамочка! Раз решила опекунство на меня оформить, значит, решила! И не лезь больше со своими советами! Я тебя просила сюда эту идиотку вызывать? Нет, не просила. Я запросто и сама могла за Матвеем смотаться. Да ты посмотри, посмотри на нее, это же ужас тихий! Ископаемое просто! Деревня! Подруга Шарикова! Харя круглая, сама неухоженная, ногти под корень подстрижены… Позор какой-то…
– Да сама ты позор… – тихо и грустно выдохнула Ада. – Сама-то какая была, пока Костик тебе хорошую жизнь не обеспечил? Лучше, что ли? А ногти у нее потому так подстрижены, что иначе ей нельзя. Она операционной сестрой в больнице работает…
– Ой, да пусть она там хоть помощником президента работает, мама! Не надо мне ее, и все тут! Как будто я в Ницце гувернантку не найду, господи…
– Найдешь. Конечно найдешь. И не одну. А вот такую, чтоб к Матвею привязана была искренне да чтоб любила, как своего собственного…
– Ладно, мама, хватит. Кончим
