Таня Селиверстова считала себя счастливым человеком: пусть личная жизнь не сложилась, зато у нее есть любимая работа, квартира и даже норковая шуба. Поворот в ее судьбе случился в тот момент, когда прямо к ее ногам подкатился выброшенный из шикарного лимузина ребенок. Как схватил он ее за шею своими ручонками и как прикрыла собой малыша от взорвавшейся машины, Таня уже не помнила. Только оказалось, что теперь эти объятия уже никому не разорвать. Проснулось в ней слепое и святое материнское чувство. Вот эта мощная сила, называемая ныне устаревшим словом – милосердие, стала фундаментом для ее новой семьи.
Авторы: Колочкова Вера Александровна
меня, малыш…
Отя, не отрывая от ее лица взгляда, моргнул медленно, как маленький больной совенок, еще моргнул, еще… Вскоре едва заметная дрожь пробежала по бледному личику, исказила его будто в судороге, толкнулась в маленькую грудь горестным сильным всхлипом. Привстав на ножки, он упал с ходу ей на грудь, обхватил руками шею в плотные клещики и долго еще не мог никак заплакать по-настоящему, в голос – застряли на выдохе все рыдания. Но наконец и прорвались на свободу, выскочили из легких всепобеждающим оглушительным детским ревом – громким, будто по спирали нарастающим, от всей детской исстрадавшейся по настоящему теплу душеньки. И Таня от слез таки не удержалась, подняла на Аду смущенное мокрое лицо:
– Узнал… Конечно узнал, что вы… Он обиделся просто. Он решил, что я его бросила, понимаете?
– Да вижу, вижу. Слава богу, хоть какую-то эмоцию выдал, и то хлеб. А я уж перепугалась, знаешь… Молчит все время, как старичонка немой, вроде и голоса у него нет… Ленка же сволочь такая оказалась – в пансион его какой-то пристроила там, в Ницце. Куча нянек кругом, а дитя без глазу. Они мне так и сказали в том пансионе – не говорит, не плачет – робот маленький, а не ребенок будто…
– Так я ж вам говорила – нельзя было его сразу отрывать! Он такой стресс перенес, и сразу резкая перемена обстановки… А вы…
– А что я? Говорю же – как лучше хотела! Да я, между прочим, потом вся уже совестью извелась, и без твоих упреков. Звоню Ленке, а она одно свое талдычит – все хорошо, все хорошо! Прекрасная маркиза! Не волнуйтесь, не беспокойтесь! Ну вот, я и решила сама проверить, как у нее там все хорошо… Приехала, а ее и дома нет уже как дней десять! И Матвея тоже нет. Я к горничной – где, говорю, ребенок? А она на меня глаза вылупила – никакого ребенка, говорит, тут и не было. Вы, говорит, мадам, может, попутали чего… Ну, я им там всем показала, чего и как я попутала! Такой шум устроила – не поверишь! Через полицию только и отыскала мальчишку…
– И что? И как вам Лена потом все это объяснила?
– Да никак не объяснила. Я ей и звонить больше не стала. Взяла Матвея да увезла. А она его и не потеряла, стало быть. Не позвонила после этого мне ни разу. Говорят, куда-то в Испанию со своим Анри умотала, на сборище свободных художников…
– Получается – украли вы Отю, что ли?
– Ну почему – украла? Я ему не кто-нибудь, я ему родная бабка! А вот Ленка – никто, и всегда будет никто…
– Так это что, Ада? Ты передумала насчет Ленкиного опекунства, так надо полагать? – подал острожный голос из угла гостиной Павел.
– Ага. Передумала. Я, Павлик, другое чего надумала насчет Матвея, но это уже разговор особый. Для того я вас обоих сюда и позвала. Да ты встань, встань с ковра-то, чего расселась, как клуша… – снова повернулась она к Тане. – И Матвея отпусти, пусть пока один посидит. Никуда он от тебя не денется, не бойся. Поговорить нам надо…
– Ой, да он мне не мешает, пусть на руках будет! – с трудом поднялась с колен Таня, по-прежнему прижимая к себе ребенка. – Да он и не успокоился еще, дрожит весь…
– Ладно, ладно, пусть на руках будет, переживательница моя сердешная… – с улыбкой проговорила Ада. – Успеешь еще, напереживаешься досыта, мало не покажется… Пойдемте хоть за стол сядем, что ли. Серега постарался, в столовой стол к ужину накрыл…
Ужин в их странной компании, если посмотреть официально, прошел в теплой, дружественной почти обстановке. Ада расспрашивала Павла об общих знакомых, потом всплакнула за помин души погибших сына с невесткой, потом оценила, как на Тане французская дорогая блузка сидит… Очень похвалила, кстати. И Павлу при этом так фривольно подмигнула – он покраснел даже, неловко улыбнувшись. Вот стерва старая – ругнулась беззлобно про себя Таня. Еще и подмигивает, главное… А когда расторопный Сергей принес из кухни поднос с кофе, Ада вдруг посерьезнела лицом, подобралась вся, хлопнула сухими ладошками по белой скатерти:
– Ну, теперь, друзья, давайте о главном поговорим… Я вот что решила, собственно. Я вам Матвея на воспитание в семью отдам. В вашу семью. Вы меня поняли?
– Нет… – дружным хором ответили Таня и Павел, удивленно на нее уставившись.
– А чего тут непонятного-то? Ну, нет у вас пока семьи… Так пусть будет! Женитесь, и все дела. Ты, Павлик, сейчас мужик одинокий, насколько я понимаю. Отец-одиночка, да? Вот говорила тебе тогда – не иди у стервы своей на поводу! А ты не послушался! Ну ладно, это я так, к слову… И ты, Танюха, девушка свободная, так ведь? Вот и женитесь! И живите здесь, в этом вот доме. Он мне в наследство переходит, а я вам его отпишу… Чего молчите-то?
Они и в самом деле молчали, только смотрели на Аду во все глаза. Павел даже вперед чуть подался, потом откинулся на спинку стула и расхохотался от всей
