Северин Мороз. Подросток, который вырос как обычный земной мальчишка, даже не подозревая, кто он в действительности… Долгие годы Департамент оборонных проектов просто следил за Северином — но теперь его пытаются использовать в сложной и опасной игре с эхайнами. Кем предстоит ему стать? Героем — или марионеткой?
Авторы: Филенко Евгений Иванович
дуралей! Я – до конца еще не оцененный подарок… Что никак не меняет положения вещей. Он был и остается разведчиком, который продолжает работать на свою нацию, то есть на Лиловую Руку, хотя для этого ему уже не нужно выдавать себя за Антона Готтсхалка. И вполне возможно, что он только что, не сходя с места, придумал какуюто операцию, в которую вклеил тебя как ключевое звено. – Она запустила пальцы в и без того взъерошенные волосы. – Я должна поговорить с Консулом.
– Нет! – запротестовал я. – Только не с Консулом!
– Ты предлагаешь, чтобы я обратилась к тому серому джентльмену, которого едва не сожрала твоя кошка? – удивилась тетя Оля.
– Его уволили, – мрачно сказал я. – Между прочим, изза меня.
– Похоже, ты гордишься этим? – усмехнулась она.
– Вовсе нет… Не надо ни с кем говорить. В конце концов, вы мне обещали.
– Я обещала?! Не помню. – Она приблизила ко мне свое лицо. – А ну, погляди мне в глаза, Северин Морозов. Что ты задумал? Выкладывай начистоту, и не смей лгать мне, твоей единокровной…
Я послушно, как бы в шутку, вперился в ее небесные очи.
И утонул в них.
Я перестал дышать, мое сердце прекратило биться, в моей голове рассыпались выгоревшим фейерверком все мысли. Остался только ее аромат, тепло ее кожи, щекот ее волос, желанный перламутр ее губ.
Должно быть, между нами не просто проскочила искра – вспыхнула полноценная вольтова дуга. Потому что тетя Оля тоже замолчала на полуслове, ее глаза сделались еще больше, еще бездоннее, а губы почти касались моих.
…Я уже не тонул, я падал в сияющую бездну, куда стремился всей душой и откуда не желал возвращаться. Каждая клетка моего тела кричала от сладкой боли. Это не с чем было сравнить. Воздух стал вязким, упругим, как вода. Преодолевая его сопротивление, она взяла меня за руку, с силой прижала мою ладонь к своей щеке. «Нннет… – вдруг сказала она с трудом, сквозь сжатые зубы. – Нет, нет, нет…» – «Почему?!» – попытался спросить я, но для того у меня не было ни тени дыхания. Она продолжала повторять то же слово, словно забыла все другие, или пыталась защититься им, как заклинанием, но наши руки уже сплелись, а тела устремились навстречу, разрывая последние оковы здравого смысла…
Не было ничего этого. Просто мне хотелось, чтобы так было. Но ничего не случилось. Ровным счетом ничего.
Она прикрыла глаза, отстранилась, спокойно закончила фразу:
– …тетушке, которая намного старше тебя и несравнимо мудрее.
И продолжала дальше говорить какието незначащие пустяки в обычной своей иронической манере. А я кивал, поддакивал, пытался осмысленно реагировать на ее слова, но думал все о том же, и вновь и вновь переживал, что у нас не сбылось, просто не могло сбыться и никогда уже, как видно, не сбудется.
Моя жизнь разделилась на две половины. Одна, открытая, публичная, проходила, как и полагается, на глазах у всех и заключалась в ежедневных занятиях, болтовне с друзьямиподружками, фенестре и купаниях. Другая была отдана Гатаанну Гайрону.
Он появлялся в Алегрии дважды в неделю – во вторник и пятницу. Занимал свободный столик в одном и том же кафе на приморском бульваре – «Пульпо боррахо», что переводилось как «Пьяный осьминог»; кроме названия, ничего примечательного в этом заведении не было: подавали свежее пиво, свежих креветок и любые «тапас», какие только взбредут на ум. Брал себе пиво, сыр и оливки и заводил на настольном видеале ленту новостей. Уж что он там находил занятного, можно было только гадать. Еще более удивительным было то, что никто не обращал на него внимания. Да он ничем особенным и не выделялся, как и сама кафешка, в которой мы встречались. Казалось, он даже делался ниже ростом. Обычный пожилой иностранец, каких здесь полно. Шутки шутками, а в первый раз я его не узнал, и прошел бы мимо, кабы он не окликнул меня по имени. По моему земному имени: «Hola, Sevito». А уж когда я, донельзя смущенный своим промахом, присел к нему за столик, он снял темные очки, взял меня в прицел желтых мигалок (правильнее сказать – немигалок) и без намека на иронию почтительно приветствовал: «Гья татьеруа, янрирр Тиллантарн».
Это были самые странные часы в моей жизни. Часы, проведенные в обществе инопланетянина. Чужака, словно в фантастическом ужастике, принявшего человеческий облик, но подо всей этой нарочито обыденной оболочкой, как под маскарадным прикидом, остававшегося абсолютно иным, непонятным существом, которое думало не так, как я, и не о том, а как и о чем оно думало в реальности, я мог только угадывать, и в меру сил стараться не быть съеденным. Абсурда ситуации прибавляло то обстоятельство, что я сам был в точности таким же чужаком,
