Северин Мороз. Подросток, который вырос как обычный земной мальчишка, даже не подозревая, кто он в действительности… Долгие годы Департамент оборонных проектов просто следил за Северином — но теперь его пытаются использовать в сложной и опасной игре с эхайнами. Кем предстоит ему стать? Героем — или марионеткой?
Авторы: Филенко Евгений Иванович
похоже на маму. Заточила меня в своем лесу и держит. Хотя эльфы из Читралекхи и Фенриса никудышные. Так, гоблины пустяковые. Пенаты, одним словом…
Кажется, я становлюсь любопытным.
Утром ко мне пришла мама. Я уже не спал, а только зевал и потягивался. Читралекха умывалась у меня в ногах, а Фенрис сидел у запертой двери, улыбался во всю морщинистую физиономию и ждал, когда его отпустят погулять. Мама села на краешек постели и пощекотала мне нос.
– Ну, как ты? – спросила она.
– Мам, а мне вся эта блажь не приснилась? Ну, там, про эхайнов, про капсулу?
– Не приснилась, – вздохнула мама. – Хотя мне тоже порой это кажется какимто вздорным сном.
– А гости еще не уехали?
– Тебе хочется, чтобы они уехали? – быстро осведомилась мама и на мгновение сделалась похожа на Читралекху, завидевшую кузнечика.
– Нет, нет…
– Я полагаю, – а слышалось: «надеюсь», – что они уедут вечером. Ведь они еще не рассказали тебе своих историй. Мне тоже будет интересно их послушать.
– Тетя Оля правда эхайн?
– Для меня это такой же сюрприз, как и для тебя, – промолвила мама.
– А почему ты назвала дядю Костю – Шаром?
– Шаром? Ах, да… Шаровая Молния – это его детское прозвище. Мы ведь росли вместе.
– Ага! – сказал я многозначительно.
– У него были длинные волосы, которые стояли дыбом, как у клоуна, и от них так и сыпались искры. И еще трудно было угадать, когда и по какому поводу он вдруг взорвется.
– Непохоже на него. Непохоже, что он вообще способен взрываться. Он такой спокойный, как… как китайский аллигатор в бассейне.
– Он сильно изменился. Даже прическа другая. Хотя, рассказывают, иногда он все же взрывается. Все мы сильно изменились…
– А ты расскажешь мне свою историю?
– Если хочешь. И если ты потом выгуляешь пенатов.
– Что они, сами не выгуляются? – привычно ворчу я. И тут же задаю предельно наглый вопрос: – А как мне теперь тебя называть – мама Аня или мама Лена?
– Я подумаю и скажу.
– А сам я теперь кто?
– Дед Пихто. Так всем и представляйся: Северин Иванович Пихто.
– А серьезно?
– Давай ты вначале всех выслушаешь, а потом уж сам решишь, годится?
– Не очень…
– Ну, выбор у тебя ограничен…
«…Мы открыли последнюю капсулу и увидели крохотного рыженького ребеночка. „Господи, неужели и он?..“ – сказала Зоя Летавина. Мы были на грани истерики, хотя в своей жизни повидали всякого. Поэтому, когда ты вдруг пошевелил ручками и, не открывая глазенок, зевнул, я заплакала, а за мной и все мои амазонки. Мы стояли над тобой и ревели в тридцать три ручья, одиннадцать здоровенных баб, сильных, как мужики, прошедших адский огонь, мертвую воду и архангеловы медные трубы, прожженных ненавистниц домашнего очага, поклявшихся не думать и не вспоминать о своей женской природе, пока не придет час выхода в отставку. Хлюпая носом, я взяла тебя на руки и прижала к жесткой ткани „галахада“, в котором только что выходила за борт, чтобы завести в грузовой отсек эти битыемятые, а то и вспоротые капсулы. Прижала – и тут же в ужасе отстранила, чтобы ты не оцарапал свою нежную кожицу об эту грубую дерюгу, еще горячую после дерадиации. И тут ты открыл свои янтарные глазки, вынул пальчик из рта, улыбнулся мне и сказал чтото вроде „улва“ или „улла“… „Он назвал тебя мамой“, – сказала мне второй навигатор Эстер да Коста, и я машинально кивнула, хотя рассудком понимала, что это невозможно, ты уже большой мальчик и должен помнить свою маму. Только сегодня, спасибо Консулу, я узнала, что была права. Ты пролепетал на своем родном языке: „Пливет…“ А потом ты попытался оторвать один из кабелей моего скафандра, яркокрасный, и чтото при этом ворковал посвоему, поптичьи, приветливо улыбаясь и настойчиво ловя мой взгляд. Будто пытался донести до меня какойто очень важный детский вопрос. Наверное, ты спрашивал меня: а где мама, а когда мама придет за мной, а когда меня заберут домой, а что мне дадут покушать… Но я ни слова не понимала и только повторяла сквозь слезы: „Все будет хорошо, малыш, все будет хорошо…“ Хотя уже ясно было всем, что ничего хорошего ждать не приходится, что твои родители погибли в этой мясорубке, и бог его знает, чем тебя кормить на нашем амазонском корабле, и неизвестно, как донести до тебя, что ты в безопасности, если ты не то что наших слов – даже наших интонаций не понимал!.. Я передала командование субнавигатору Ким и унесла тебя в бытовой отсек, где в своем чудовищном громоздком „галахаде“ была как слон в посудной лавке. Мне пришлось на время поручить тебя заботам Зои, и когда я передавала тебя с рук на руки, ты уже начинал кукситься, а когда я вернулась, то ревел в полный голос, как обычный человеческий младенец…
