Северин Мороз. Подросток, который вырос как обычный земной мальчишка, даже не подозревая, кто он в действительности… Долгие годы Департамент оборонных проектов просто следил за Северином — но теперь его пытаются использовать в сложной и опасной игре с эхайнами. Кем предстоит ему стать? Героем — или марионеткой?
Авторы: Филенко Евгений Иванович
– Живо на борт, покойнички! – рявкнул сержант, веселый и явно обкуренный по самую маковку. – Пособите ефрейтору, видите, не в себе он!..
На протяжении его рассказа лицо Дези не менялось. А может быть, всему причиной были полумрак и сигаретный дым, делавшие окружающий мир немного нереальным, словно бы размытым. Она не перебивала, не задавала вопросов, кажется – и не мигала. Просто молчала и слушала, как будто понимала много больше того, что содержалось в обычных и даже казенных словах. Кратову казалось, что если он уберет из повествования лишние эмоции, то сможет донести самую суть, и при этом еще и сэкономит время. Несколько раз в кафе заходили какието люди, проводили за соседними столиками какоето время и снова уходили, не обращая на них внимания. Что может быть необычного в том, что молодая и красивая, пусть даже и неприступно холодной красотой, женщина пристально смотрит на своего мужчину и ловит каждое его слово?.. Между тем прошла половина ночи, а это значило, что трансгал преодолел уже добрый отрезок пути от Земли до Сиринги, а рассказ толькотолько выходил на финишные круги. Кратов умел рассказывать и был известен своим умением расцветить самые незначительные эпизоды своей обширной ксенологической практики, превратить смертельно опасные приключения в анекдот, заставить улыбнуться над сюжетом, где смерть была равноправным и отнюдь не второстепенным персонажем. Но было не единожды замечено, и вовсе не им самим, что, когда речь заходила об эхайнах, он катастрофически терял чувство юмора, расставался с обычной своей иронической интонацией, делался удручающе серьезным и даже занудным. Вдобавок не хотелось ему сейчас, чтобы Дези услышала в его словах страх и сомнение, чтобы узнала о бессонных ночах и ощущении постоянного цейтнота, чтобы прочла в его спокойных, отдающих архивным консервантом словах сжигавшие его изнутри страсти – а что она читать запретное мастер, он нисколько не сомневался. И защищался как умел, старательно и наивно, и сознавал при этом, что беспомощен и открыт перед нею, как младенец. Когда он счел, что рассказал достаточно, и остановился, то ощутил, что во рту от непривычно долгих речей пересохло, а пиво как назло кончилось. И тогда Дези так же молча придвинула ему свой бокал и попыталась дать сигарету, но та давно уже истлела до самого мундштука. Дези положила холодную узкую ладошку на его стиснутый кулак и бережно, как будто извлекала жемчужину из раковины, разжала его сведенные пальцы. «Боже, – сказала она. – Внутри вы весь горите…» – «Вы это видите?!» – «Я это чувствую». – «Ничего, я справлюсь, – ответил он севшим голосом. – Я умею справляться. И у меня нет иного выхода…» – «…из тупика? – спросила Дези с печальной улыбкой. – Мы найдем выход вместе, я обещаю. Вы не все знаете о моем даре… или проклятии, как иногда я думаю. Нет, конечно же, дар… Эмпатическая проекция – это лишь часть того, на что я способна. Кажется, я понимаю, какая роль уготована мне в ваших планах. И я хочу, чтобы вы знали: я тоже справлюсь. И это мы тоже сделаем вместе». Кратов хотел сказать чтото ироническое, в привычной своей манере, но внезапно ощутил, что все вокруг изменилось, как по волшебству. Он даже не успел толком понять, что, а главное – как! – произошло, и решил, что всему виной усталость и выпитое. Оборотившись к Дези, он начал было многословно и витиевато извиняться. За то, что невольно переложил часть своей ноши на ее хрупкие женские плечи, и гордиться тут нечем, не самый мужской поступок. За то, что позволил ей увидеть в себе то, чего никому и никогда при иных обстоятельствах не предъявил бы, и сейчас не имел таких намерений, и кабы не этот ее удивительный дар… Дези взирала на него бесстыжими зелеными очами, а по лицу ее блуждала неожиданно развязная ухмылка. «Эй, громила! – донеслось от соседнего столика. – Ты ведь не думаешь, что здесь тебе позволят приставать к малолеткам?» Кратов обернулся, остатками здравого смысла сознавая всю химеричность происходящего, и в то же время отчетливо понимая, что все правильно, так и нужно, ничего диковинного не творится. Красномордые небритые орясины, числом трое, здоровенные и пьяные, в потемневших от долгой носки и въевшейся грязи кожаных штанах, в потных затрепанных жилетках на голое мохнатое мясо, в сдвинутых на затылки шляпах, изпод которых торчали давно не мытые свалявшиеся патлы. Каждый держал в огромной лапе внушительных размеров глиняную кружку с какимто непотребным пойлом, а посреди деревянного, истыканного ножами стола громоздилась чугунная сковорода с дымящимися кусками, о происхождении которых не хотелось бы задумываться. Картинка была столь же мерзкая, сколь и комичная, воспринимать ее серьезно не было никакой
