Северин Мороз. Подросток, который вырос как обычный земной мальчишка, даже не подозревая, кто он в действительности… Долгие годы Департамент оборонных проектов просто следил за Северином — но теперь его пытаются использовать в сложной и опасной игре с эхайнами. Кем предстоит ему стать? Героем — или марионеткой?
Авторы: Филенко Евгений Иванович
Аунгу отпустился от управления, целиком доверившись автопилоту. Урштер сбросил скорость, описал широкую дугу и припарковался на свободном пятачке неподалеку от центрального терминала космопорта, напоминающего гигантский поникший парус из матовочерного металла.
– И что же мы тут станем делать? – шепотом спросил рядовой Юлфедкерк, на которого эта вздыбленная масса произвела в буквальном смысле подавляющее впечатление.
– Рыбачить, – ответил мичман с военной краткостью.
– Как долго? – деловито осведомился сержант.
– Пока рыбка не клюнет.
Они стояли перед «ракушкой», нарочито потягиваясь и переминаясь с ноги на ногу… чувствуя себя голыми среди обряженных.
Даже мичман никак не мог избавиться от ощущения собственной инородности. Да, он здесь явился на свет и вырос, как пыльный сорняк в холодной степи. Да, именно под это тяжелое небо он всегда возвращался из нечастых странствий по чужим мирам. Да, в этой суровой, негодной для садов и посевов земле упокоились его предки, все до единого, и порази его небесным каменьем Трикха, Стихиятвердыня, если он знал хотя бы одно имя, кроме имени матери. Ему бы взять ноги в руки, голову под мышку и убраться отсюда на городскую окраину, подальше от этого форса и глянца, от этих надменных рож и прямых хребтов… в родной Скунгак, к привычным малоэтажкам с выбитыми стеклами, расхлебененными воротами и облупленными стенами, до самой крыши размалеванными живописной срамотенью. Где говорят на языке, понятном только тем, кто родился в этой дыре и долго дышал ее зловонным воздухом. Где могут убить за пару монет и за кусок лепешки. Где смотрят только исподлобья и не верят ни единому слову. Где не дружат, а лишь сбиваются в стаи. Где шутят грубо и кроваво, над шутками гогочут громко и угрожающе, и никогда не улыбаются. Где правила жизни просты и понятны. Плохо лежит – подбери. Хорошо лежит – отними. Хочешь жрать – отыщи. Не хочешь жрать – подыхай. Слабак – найди себе стаю. Сильный – стань вожаком стаи. Не подставляй спину, не подпускай близко… Да вот только, воротившись из первого своего похода, сразу после унтерского училища, поднахватавшись воинской спеси и сильно почистив язык от колючек родной речи, юный сарконтир обнаружил, что те, кто вчера еще приветствовал его обычными скабрезностями и готов был предложить ночлег, кусок мяса и девку, молчаливым опасным зверьем глядят ему вслед, на обращенные к ним речи отвечают презрительным плевком и уходят в темные подворотни, не прощаясь и с собой не приглашая. А он, всегото и было, что научился улыбаться… а дружить, следуя гвоздевому правилу Скунгака – «Не подпускай близко!» – так и не научился. Наверное, тогда он впервые задал себе вопрос: есть ли в этом громадном мире местечко, где он свой, где его дом и где ему будут рады? Да и нужно ли ему, дикарю, плебею и одиночке, такое место? Помнится, ответа он не нашел, поскольку вскорости вокруг затеялась такая кутерьма, что стало не до умствований… но вопрос никуда не делся и продолжал всплывать в его мозгу с постоянством и неотвязностью. Но даже теперь, когда гдето далеко, хотя уже в пределах видимости, забрезжили очертания родового поместья… да хрен с ним, с поместьем… домика с окнами, крыльцом и чистенькими, не уделанными светящейся краскойнесмывашкой стенами… даже в этот час мичман Нунгатау не готов был дать окончательный ответ, хочет ли он остепениться, успокоиться, войти в свой дом хозяином – или нет.
Мимо них, изредка одаряя пренебрежительными взглядами, текли людские потоки и ручейки. Сопровождаемый надменными долговязыми адъютантами, прошествовал большой военный чин, и сам в годах, и свита ему под стать, все сухие, желчные и седые. «Инспекция, – шепнул сержант Аунгу. – Полетят чьито головушки. Не бывает, чтобы не полетели…» Птичьим клином проскользнули монахи Десяти Стихий в серебристых плащах с низко надвинутыми капюшонами. Галдя и закатываясь развязным хохотом, проскочили желторотые неоперившиеся курсанты военной академии – узнать их можно было по униформе, одинаково расписанной во все цвета радуги, одинаково болтающейся на не обросших еще тугим мясом плечах и одинаково расхристанной. При полном вооружении, закованные в броню с головы до пят, с недвижными каменными физиономиями, входили в толпу, словно штык в сало, патрульные наряды. Сотни и сотни эхайнов, мужчин и женщин, всех возрастов и рас – спокойные, незлые, слегка возбужденные в ожидании близкого путешествия лица… яркие дорожные одежды… простые, недоступные воинскому разумению, беспритязательные заботы… такие же простые, цивильные, надо полагать, мысли, в которых нет места ни зловещему и непонятному пришельцукелументари, ни еще более зловещему грандадмиралу с его планами и интригами, ни тем более мертвящему
