Северин Мороз. Подросток, который вырос как обычный земной мальчишка, даже не подозревая, кто он в действительности… Долгие годы Департамент оборонных проектов просто следил за Северином — но теперь его пытаются использовать в сложной и опасной игре с эхайнами. Кем предстоит ему стать? Героем — или марионеткой?
Авторы: Филенко Евгений Иванович
и не шелохнулся, а продолжал изучать его, хотя и без прежнего любопытства, а с некоторым раздражением, как докучливое насекомое или прилипший к обуви комок грязи. Затем вдруг взмахнул рукой, и скерн улетел кудато в угол, вывихнув перед этим мичману пальцы. «Это не твое, – сказал пилигрим негромко и с сильным звенящим акцентом, какой бывает у Красных Эхайнов, – оставь это навсегда». Перешагнул через поверженного мичмана и двинулся было к выходу. «Драного демона я оставлю», – прошипел тот и обеими руками обхватил его за ногу. Боль в пальцах была жуткая, но терпеть можно, и не такое терпели. Госпожа Боскаарн перешла на ультразвук, а бармен с решительным выражением на лице перемахнул через прилавок и надвигался на дебоширов, поигрывая дубинкой из черного полированного дерева. Пилигрим с большим неудовольствием обернулся, коротко глянул на бармена – тот остановился, как будто к полу подошвами прилип. Снова оборотился к мичману, с какойто неожиданной и неуместной печалью в глазах… не дотрагиваясь, произвел пальцами быстрое движение, словно стряхивал с них чтото мерзкое… Нунгатау ощутил мягкий тычок в шею и мигом обмяк, будто этим тычком из него выпустили воздух, ослабил мертвую хватку и даже выругаться не имел силы. И уж тем более сообщить своему обидчику, что досконально понял, с кем по случаю пересекся. Пилигрим же удовлетворенно кивнул, выпростал ногу…
…Рядовой Юлфедкерк боком выскочил откудато из подсобки, непривычно быстрый, собранный, как хорошо налаженная машина, с неприятным хищным выражением на обычно туповатом лице, ладонью отмел оказавшегося на пути бармена, словно соломенную куклу, и вогнал пилигриму короткую серию полновесных, убойных разрядов из скерна точно в спину.
Пилот и один из конвоиров остались внутри челнока, благоразумно укрывшись защитным полем и для подстраховки открыв бойницы. Посадочная площадка являла собой пятачок утрамбованной земли в окружении высоких жестких стеблей какойто растительности неприятного ржавого цвета. Небо было затянуто сизыми тучами, напоминавшими провисшие бурдюки с дождевой водой. «Дальше пешком, яннарр т’гард», – буркнул шедший впереди конвоир и двинулся по едва различимой тропинке, раздвигая стебли стволом личного энергоразрядника (модель, помнится, называлась «Горний Гнев», или както в этом роде). Повышенная сила тяжести слегка пригибала к земле. Земля была влажная, скользила, пахла сыростью и гарью. Звуковой фон чужого мира был невыразителен и однообразен, как и в большинстве обитаемых, но неважно обжитых миров. Ветер в траве, далекое невнятное щелканье, словно комуто по ту сторону зарослей отсыпали розог, да еще гулкое печальное уханье. Через сотню шагов ржавая трава кончилась, и за участком голого, изрытого глубокими следами какихто раздвоенных копыт поля обнаружился внушительный шипастый плетень. Передний конвоир выстучал по наручному коммуникатору кодовую комбинацию, и часть плетня шустро сдвинулась, открывая тайный проход шириной как раз в одного эхайна.
Поселок состоял из десятка вросших в землю хижин, сложенных из грубого камня и обмазанных для прочности и непродуваемости серой глиной. У доброй половины строений отсутствовала крыша, вместо нее на уродливые низкие стены навалены были сверху бесформенные шапки знакомого уже ржавого сена. Некоторые жилища обнесены были невысокими изгородями из колючки, призванными не столько воспрепятствовать нежелательному проникновению, сколько обозначить личное пространство, на какое претендовала персона, в нем обитавшая. Вместо окон были узкие, в два кулака, темные амбразуры. Разило болотной сыростью и тухлятиной, да еще внезапный порыв ветра временами доносил откудато запах паленого мяса. Ни единого звука, ни движения. Убожество и запустение. «Зачем мы здесь? – смятенно подумал Кратов. – Наверное, здесь давно никто не живет. Как тут можно жить?..» И тут же заметил аборигена, сидевшего перед входом в одну из хибар на замшелом бревне, такого же серого и неопрятного, как и все вокруг. Абориген был в ветхом мундире без знаков различий, в грязножелтых арестантских брюках и босиком. Между безвольно скрюченных пальцев тлела самокрутка. Костистое, лишенное возраста лицо не выразило никаких чувств при виде нежданных гостей. Один из конвоиров гаркнул чтото угрожающее: не то велел убираться, не то спросил, как пройти. Эхайн не ответил, даже не пошевелился. Погруженному в замкнутый, возможно – огороженный той же колючкой мирок собственных мыслей, ему было безразлично все, что происходило за его пределами.
Оттоптав еще сотню шагов по узкой тропинке, процессия остановилась. На лысом,
