Северин Мороз. Подросток, который вырос как обычный земной мальчишка, даже не подозревая, кто он в действительности… Долгие годы Департамент оборонных проектов просто следил за Северином — но теперь его пытаются использовать в сложной и опасной игре с эхайнами. Кем предстоит ему стать? Героем — или марионеткой?
Авторы: Филенко Евгений Иванович
в тот проклятый вечер, поняли бы, что дело не в моих личных качествах, не в моих скверных манерах. Все дело в судьбах совершенно посторонних, незнакомых ни вам, ни мне людей.
– Людвик, заткнись, – приказал Консул.
– Я уже наказан, – не слушая его, продолжал Забродский. – Наказан всеобщим непониманием. Наказан каждодневной нервотрепкой и еженощной бессонницей. Да, я плохо сплю вот уже полтора десятка лет. Это чуть больше, чем исполнилось вашему мальчику. Если бы моя природа не бунтовала, я не спал бы вовсе… Я наказан непреходящим чувством вины перед незнакомыми мне людьми. Я не могу им помочь, хотя из кожи вон лезу, чтобы сделать это. А мне помочь никто не хочет. Вот и сегодня… меня выкупали в грязной ледяной воде, а ваша паскудная кошка чуть меня не убила. За что мне это? Чем я хуже вас всех? Господи, чем я провинился перед тобой? Я тоже хочу сидеть на веранде чистенького дома – своего, заметьте, дома! – кушать варенье, обнимать красивую женщину и воспитывать своих детей. Но вместо этого я стою здесь, на коленях, на чужой веранде чужого дома, и выклянчиваю у вас прощение. Ну так простите же меня!
Было, тихо. Так тихо, что самым громким звуком в этом мире сделался отдаленный голос речушки. Забродский стоял на коленях, все смотрели на него, мама не отвечала, а мне было стыдно, и я не знал, куда деться от этого несуразного и позорного зрелища.
– Добро, – сказал Забродский досадливо. – Нет так нет. Что я тогда, спрашивается; торчу здесь, как дурак?
Он встал и отряхнул брючины.
– С каждым днем, – проговорил он, – с каждым чертовым днем я все глубже увязаю в этом деле, как болоте. Я уже утонул в нем с головой, меня не видно… Неужели Ворон был прав, и нужна была силовая акция в первые же часы?
– Ворон был неправ, – сказал дядя Костя.
– Мы все такие добрые, мы все такие осторожные, мы все пацифисты… Константин, но могу я хотя бы мальчику объяснить, что заставляет меня выглядеть дураком в его глазах и негодяем в глазах его мамы?
– До дупы пана, – ответил дядя Костя. – Через четыре года ты все ему расскажешь. И он сам решит, как обойтись с тобой и с твоим рассказом.
– Четыре года! Четыре года, Консул! Тысяча четыреста шестьдесят один день!
– У тебя нет выбора, Людвик. Этот мальчик – такой же гражданин Федерации, как ты или я. Никто в Галактике не волен распоряжаться его судьбой, кроме него самого. Но – через четыре года.
– Еще четыре года адских дней и ночей для меня…
– Тебе не позавидуешь, Людвик.
– И для них – тоже…
– У тебя еще есть время найти другой способ. Я буду помогать тебе. А если ктото откажет тебе в помощи… ты знаешь, я могу уговорить любого.
– Никто особенно и не отказывает. Это я так, к слову… Да все без толку, Константин, все без толку, мы уперлись в стену, которая сильнее нас и наших традиционных средств… – Он снова одернул курточку. – Могу я просто поговорить с мальчиком?
Дядя Костя вопросительно посмотрел на меня.
– Я не против, – сказал я.
– Людвик, убедительно прошу: следи за речью, – предупредил дядя Костя, приблизился и встал у меня за плечом.
– И вообще я хочу знать, что происходит, – вяло запротестовал я.
– Нет, – отрезал Консул.
– Ну почему, почему?!
– Потому что ты еще ребенок и все равно ничего не можешь изменить.
– Но я имею право! Мне уже четырнадцать! Вы же сами только что говорили, что мне решать!
– Когда тебе будет восемнадцать, так и произойдет. А до тех пор самые главные решения будет принимать твоя мама. И, в какойто мере, я – потому что она доверила это мне.
– Я все равно узнаю!
– Не торопись взрослеть, Сева. У тебя еще будет время стать Атлантом и потаскать на плечах тяготы этого мира…
– Ладно, – сказал я досадливо. У меня не было сил с ним спорить. – Все такие взрослые, все такие большие и умные… один я здесь маленький дурачок.
– Не маленький, – возразил дядя Костя. – Отнюдь не маленький. Два погонных метра…
Наверное, это была шутка. Нынче все взяли моду потешаться над моим ростом, как будто во мне это было самое забавное.
ЗАБРОДСКИЙ. Скажи, Северин: тебе снятся странные сны?
СЕВЕРИН. Нет… смотря что называть странным.
ЗАБРОДСКИЙ. Такие, которым ты не можешь найти объяснения доступными тебе словами.
СЕВЕРИН. Ну, я много чему не могу найти объяснения!
ЗАБРОДСКИЙ. Мне кажется, ты понимаешь, что я имею в виду.
СЕВЕРИН. Не очень… Нну… всем иногда снятся сны, которые не поддаются объяснению. И вообще сны – это какаято фантастическая реальность, отголоски взаправдашних событий, искаженные в кривом зеркале подсознания.
ЗАБРОДСКИЙ. О! Это ты сам придумал?
СЕВЕРИН. Нет,
