Северин Мороз. Подросток, который вырос как обычный земной мальчишка, даже не подозревая, кто он в действительности… Долгие годы Департамент оборонных проектов просто следил за Северином — но теперь его пытаются использовать в сложной и опасной игре с эхайнами. Кем предстоит ему стать? Героем — или марионеткой?
Авторы: Филенко Евгений Иванович
намного лучше, чем ты… Нет, не выйдет: у нас все пляжи забиты парочками. Лучше тебе угнать катер в Бенидорм, на Плайя де Леванте.
– Нет такого женского имени – Мурена! Почему ей не хочется, чтобы ее звали Эксальтасьон Гутьеррес дель Эспинар?
– Привет, Эксальтасьон Гутьеррес дель Эспинар, – захихикал Чучо. – Пойдем поныряем ночью, Эксальтасьон Гутьеррес дель Эспинар!.. Вот фигнято! Попробуй такое выговорить, да еще с придыханием. «Эксальтасьооон… Гутьерррес…»
– Глупости. Ничего я не хочу выговаривать придушенным басом. Ни с кем я не хочу нырять. Тем более ночью.
– А чего же ты хочешь, дурень?
– Не знаю. Не решил еще. Пока я только начинаю, кажется, соображать, чего мне точно не хочется.
– И чего же тебе не хочется, балда здоровая?
– Я уже сказал: играть в фенестру и шляться с Муреной по ночному пляжу.
Чучо долго обдумывал эту мысль. Потом неуверенно спросил:
– А как насчет Барракуды?
К счастью, в дверь со знакомой деликатностью постучали, и вошел учитель Нестор Кальдерон. Как всегда, во всем черном, что делало его похожим на католического священника. Только вместо белой вставки на шее был шелковый, черный с белыми рябинками, платок. Чучо сейчас же вскочил, что же до меня, то я и без того вот уже с полчаса торчал во всю свою длину возле окна.
– Гм, – сказал учитель Кальдерон. – Не помешал?
– Нет, учитель, – ответили мы вразнобой, а я даже попытался судорожно, без особенного успеха, привести в порядок свое лежбище.
– Просто шел мимо, – объяснил учитель Кальдерон, словно оправдываясь. – Решил заглянуть. Ты ведь знаешь, Севито, я редко злоупотребляю твоим гостеприимством…
– Знаю, учитель, – признал я.
– Чучо, дитя мое, не будешь ли ты настолько любезен…
– Я как раз собирался уходить, – объявил Чучо.
– Тем более, что тебя ждут в Пальмовой аллее.
– Мурена, – фыркнул я.
– Насколько мне известно, это сеньориты Эксальтасьон Гутьеррес дель Эспинар и Линда Кристина Мария де ла Мадрид…
– И Барракуда, – негромко уточнил я. – твой жребий жалок, друг мой.
– Так я пошел, – сказал Чучо, который так не считал.
– Конечно, Чучо, – величественно кивнул учитель. Подождал, пока дверь закроется, и только тогда прошел и сел в свое самое любимое в моей комнате кресло возле стеллажа с кубками и икебанами. Потом посмотрел на меня снизу вверх вечным своим невозможно добрым взглядом, под которым сразу хотелось измениться в лучшую сторону, и спросил, как обычно: – Поговорим?
– Поговорим, учитель, – ответил я, присаживаясь на подоконник.
– Хочу сказать тебе, Севито, как мужчина мужчине… твой последний пас был излишне энергичен.
Я обреченно вздохнул. Мне предстояло услышать этот упрек еще не раз.
– Впрочем…
Коль выйти в поле вы, чтоб биться,
Вы бились, нет тут оговорки,
И невозможна клевета.[12]
Но не это важно. Если хочешь знать, это вовсе не важно. Человеку в жизни вовсе не обязательно владеть искусством точного паса. У меня такое ощущение, что ты и сам недавно пришел к такому заключению.
Я еще раз вздохнул.
– Но! – сказал учитель, воздев указательный палец.
И стал учить меня жизни, для чего, собственно и явился.
Не скрою, я боялся следующего дня. «Архелоны» проиграли не просто матч – они вылетели из чемпионата Студенческой Лиги. Мне казалось, что все, кому не лень, станут показывать на меня пальцем и презрительно фыркать: мол, это как раз и есть та самая каланча, изза которой «Сан Рафаэль» так опозорился на всю Лигу!.. Самое противное, что у них были на то все основания. Конечно, мы и раньше продували, но никогда еще на моей памяти не было такого разгрома.
Однако, все обошлось. Уже на Абрикосовой аллее ко мне подкатили два птенца из младших групп, прощебетали чтото вроде: «Вчера ты отдал слишком сильную передачу, эль Гигантеско…», а затем попросили расписаться на бейсболках. Я ощетинился в ожидании подвоха и спросил, кто их надоумил. «Хуан де ла Торре, который Мануэль», – ответил птенец покрупнее, бесхитростно хлопая выцветшими ресницами, а другой, задыхаясь от рвения, перебил его: «Хуан Мануэль де ла Торре сказал, что мы непременно выиграли бы, если бы у нас было четыре живых раптора, и тренер так не загонял бы нашего эль Гигантеско дель Норте…» Конфузясь и воровато озираясь, я достал цветное стило, настроил его на радужный режим и вывел малышам на макушках свое имя. Там уже красовались росчерки братьев де ла Торре. Уже за спиной я услышал их театральный
