Северин Мороз. Подросток, который вырос как обычный земной мальчишка, даже не подозревая, кто он в действительности… Долгие годы Департамент оборонных проектов просто следил за Северином — но теперь его пытаются использовать в сложной и опасной игре с эхайнами. Кем предстоит ему стать? Героем — или марионеткой?
Авторы: Филенко Евгений Иванович
горит живым пунцовым цветом. У меня тоже голова шла кругом, физиономия пылала, и никуда не хотелось уплывать.
Ничего другого не оставалось, как взять ее за руку и вести за собой, словно куклу.
Какойто электрический разряд внезапной влюбленности поразил нас обоих в океанариуме. Мы не могли отойти друг от дружки в замкнутом пространстве батискафа, который плыл над проложенной по морскому дну светящейся тропинкой прочь от берега; да мы и не хотели. Окружающий мир занимал нас меньше, чем мы сами и наши внезапные новые переживания. Мы не слышали голоса учителя, мы не реагировали на насмешливые взгляды друзей, мы не замечали удивительных картин, открывавшихся за прозрачными стенами. Мы стояли, сцепив руки, и несли какуюто чушь. Нам было все равно, о чем говорить. Мы должны были болтать без умолку, чтобы подавить смущение и сделать перед самими собой вид, что там, в океанариуме, не произошло ничего из ряда вон выходящего. Ее голос уже не казался мне безобразно скрипучим; она окончательно простила мне невнятную и сбивчивую речь.
– А ты кем хочешь стать? – спрашивала Антония.
– Не знаю, не думал еще. Я ничего не умею.
– Может быть, спортсменом? Ты же играешь в эту… как ее…
– Спортсмен – это не профессия. Это досуг. И я не собираюсь всю жизнь бегать с шеллом под мышкой с одного цветного квадрата на другой. Когда мне стукнет пятьдесят, и я сделаюсь глубоким стариком, это будет выглядеть смешно…
– А сколько лет твоей маме?
– Сорок четыре.
– Ты ее тоже считаешь глубокой старухой?
– Нет, конечно. Она молодая и красивая.
– Почему же ты будешь стариком в пятьдесят?!
– Ну, это я так… брякнул… фигура речи.
– А я красивая?
– Очень.
– Как твоя мама?
– Вы разные. Она очень сильная. Она говорила, что за меня способна убить человека, и я ей верю. Она – бывший астронавт. Почти как ты.
– Я не астронавт. Я просто родилась и выросла в другом мире. И я не сильная. Ты же видишь, какая я… фарфоровая.
– Я вас познакомлю. Ты все знаешь про Галактику, а она везде побывала. Ты назовешь какуюнибудь планету. «Аа, – скажет мама, – это там, где мы напинали под задницы племени диких королевских ихневмонов!» И поведает какуюнибудь историю.
– Она много тебе рассказывала о Галактике?
– Раньше – ни единого словечка. Но два года назад коечто произошло, и она… стала рассказывать.
– Что же произошло?
– Ну… я узнал, что я эхайн. Черный Эхайн. Мама нашла меня в космосе и взяла себе. Поэтому она и ушла из астронавтов.
– Значит, ты не шутил тогда, в Абрикосовой аллее?
– А ты все это время думала, что я такой вздорный шутник?!
– Ты себя так и вел. Я думала, тебя просто разозлило мое поведение.
– Вела ты себя и вправду вызывающе. Будто все только и ждут, чтобы накинуться на тебя изза угла и обсмеять с головы до ног.
– Ненавижу эту панаму. Ненавижу эти очки. Все было изза них!
– Очки ты уже выбросила. Осталось гденибудь утопить панаму.
– Так я и сделаю, когда мы вернемся. Утоплю ее в прибое.
– И будешь, наконец, купаться со всеми?
– Нет. Только с тобой.
– Мне это… нравится.
– Еще бы… Выходит, спортом ты заниматься не хочешь?
– Только для своего удовольствия. И я не самый лучший игрок в фенестру, чтобы посвящать ей все свое личное время.
– А что ты еще умеешь?
– Говорю же, ничего.
– Может быть, ты любишь музыку?
– Ту, что слушают ребята? Ненавижу.
– Тебе нравится Озма?
– Да нет же!
– Я ее обожаю. Если ты хочешь быть со мной, тебе придется слушать Озму. А что придется слушать мне?
– Старинную лютню, клавесин и скрипку. Или струнные концерты Эйслинга.
– Ну, это еще куда ни шло. А сам ты умеешь играть на какомнибудь инструменте?
– У меня и слухато нет. То есть, конечно, какойто есть, но его недостаточно для серьезных занятий.
– Хороший музыкальный слух – большая редкость. Разве это когото останавливает?
– Ну, я так не умею… Если уж чтото делать, то нужно делать это хорошо, или не браться вовсе.
– А что тебе нравится делать?
– Слушать музыку. Смотреть. На танцующих рыб. На мою кошку. На тебя.
– Плохи твои дела, дружок. Неужели ты всю жизнь будешь лежать на песочке и смотреть, как танцует кошка?
– Обычно я делаю это на травке. И моя кошка не танцует. Кошки, чтоб ты знала, не танцуют и даже не играют. Они тренируются.
– Ты самто умеешь танцевать?
– Ну… коекак. Послушай, я ничего не умею. Я бездарный. Никакой. Я не знаю, чего хочу. Я и не хочу ничего. Может быть, должно пройти какоето время, чтобы я узнал… или меня вдруг озарило… или какоенибудь особенно тяжелое яблоко свалилось на башку.
