Северин Морозов. Дилогия

нас».
Трудно сказать, что подвигло ее на этот рискованный шаг. Но уж никак не здравый смысл. Кто может сохранить благоразумие, проведя столько дней в наркотическом угаре? Скорее всего, это была отчаянная попытка наполнить их растительное существование хоть какимто смыслом.
Эйнар не потерялся. Он вернулся, когда наступила ночь, притащил с корабля еще один термоэлемент и целый мешок побитого оборудования. «Утром начнешь восстанавливать сигналпульсатор», – сказал он Стаффану. «Я ничего в этом не понимаю», – фыркнул тот. «Ерунда, научишься. Кем ты был до того, как попасть в крофтгруппу Акселя?» – «Механиком погодных установок…» – «Значит, все в порядке». – «А ты не хочешь этим заняться?» – «Я был ихтиологом, специалистом по карпообразным. У меня мозги не так устроены» – «А Тельма?» – «У нее настают другие заботы, болван…»
…День, когда ребенок появился на свет, стал сущим кошмаром для всех. Никто из троих не был медиком и, соответственно, никогда не принимал роды в полевых условиях. Процессом руководила сама Тельма, напичкавшая себя обезболивающими – хотя сама атмосфера Убежища и без того была сильным анальгетиком и притупляла болевые ощущения. Спустя три часа бестолковой суеты, с перерывами на обед, родилась девочка. «Почему она молчит?» – обеспокоенно спросил Стаффан. «Ее нужно шлепнуть по попке, – сказала Тельма. – Я гдето читала…» Эйнар тотчас же отвесил младенцу звонкий шлепок. «Что ты делаешь, горилла чертова?! – завопила Тельма. – Ты убьешь ее!» Но малышка молчала. Лишь после пятой попытки она подала голосок. «На, получи, – буркнул Эйнар. – Орет, как оглашенная. Что ты теперь с ней станешь делать?» – «Кормить грудью, – сказала Тельма. – А вы, два долдона, принесите побольше теплой воды». Обескураженные крофты отправились выполнять. Когда они вернулись, то обнаружили, что Тельма спит, прижав девочку к обнаженной груди. «Самая несообразная мадонна, какую я только видел в жизни», – пробормотал Эйнар. «Ей нужно дать имя, – вдруг сказал Стаффан. – У тебя есть какието мысли?» Эйнар треснул себя по лбу. «Ни хрена здесь нет вот уже два года, да и раньше избытка не наблюдалось», – проворчал он. Тельма тотчас же пробудилась. «Что вы тут рассуждаете, – усмехнулась она. – Ее зовут Антония. Антония СтоккеЛиндфорс». – «Круто, – сказал Стаффан. – Но не слишком ли… длинно?» – «Не слишком. Хотя бы потому, что я не знаю точно, кто из вас, дурней, ее отец. А имя, уж не обессудьте, по ее бабушке со стороны матери». – «Полагается бы со стороны отца», – неуверенно заметил Стаффан. «Которого? – фыркнула Тельма. – Будет так, как я сказала. А теперь уходите оба, дайте мне отдохнуть…»
Если Тельма и собиралась наполнить чьюто жизнь смыслом, то добилась этого лишь применительно к себе. Двое здоровых мужиков оказались полностью не у дел. Быть на побегушках у кормящей матери, да еще со скверным характером, – не повод для оптимизма. Тем более, что никто из них до конца не сознавал себя отцом маленькой Антонии, Возможно, гдето в подсознании каждый пытался переложить родительскую ответственность на другого. Брюзжа и огрызаясь, они принимали посильное участие в пестовании девочки. Эйнар как умел кроил для нее одежки из всего хотя бы отдаленно напоминавшего ткань и сваривал их ультразвуковой насадкой. Стаффан в перерывах между возней с сигналпульсатором мастерил немудрящие игрушки. Тельма, и без того не самая ласковая из женщин, понемногу превращалась в деспотичную мегеру. Материнская ноша и для нее оказалась чересчур гнетущей. И только Антония, которая большую часть своего времени проводила во сне, выглядела умиротворенной и всем довольной.
Это даже настораживало.
«Я слышал, грудные дети часто плачут», – робко замечал Стаффан. – «Вот и будь благодарен, что она молчит, – огрызалась Тельма. – Иначе мы с ума бы посходили от детского крика». – «Мы и без того уже сошли с ума, – печально откликался Эйнар. – Этот каменный гроб – негодящее место для младенца. А если она заболеет?» – «С какой стати ей болеть?!» – кипятилась Тельма. «А если она… умрет?!» – «Тогда и нам незачем жить…»
Антония росла очень маленькой, худой и бледной. На ножки она встала на тринадцатом месяце, а первое слово произнесла года в полтора. Правда, никто не разобрал, что она сказала, хотя Тельма уверяла, что это было слово «мама». «Это неправильно, – твердил Стаффан, когда Тельма не слышала. – С ней чтото нехорошо». – «Что с ней может быть хорошего в этом поганом месте? – пожимал плечами Эйнар. – Удивительно, что она вообще живет, ходит и разговаривает…» Эти тайные беседы заканчивались однообразно. «Я надеюсь только на тебя, – говорил Эйнар. – Если ты починишь сигналпульсатор, мы позовем на помощь и выберемся отсюда. И этот бред наконец прекратится».