Северин Мороз. Подросток, который вырос как обычный земной мальчишка, даже не подозревая, кто он в действительности… Долгие годы Департамент оборонных проектов просто следил за Северином — но теперь его пытаются использовать в сложной и опасной игре с эхайнами. Кем предстоит ему стать? Героем — или марионеткой?
Авторы: Филенко Евгений Иванович
сказала она. Затем вдруг протянула мне руку царственным жестом. – Так мы идем?
– Куда?! – опешил я.
– Эхайн, – поморщилась она. – Большой глупый рыжий Черный Эхайн… На занятия, балда. Сдавать рефераты про рыбок!
И мы пошли на заклание к учителю Васкесу.
Собственно, я сдавал рефераты уже не впервые и особого трепета не испытывал. Иное дело Антония: ее обычная бледность приобрела зеленоватый оттенок, скрипучий голосок срывался и дрожал, казалось – еще чутьчуть, и она грохнется в обморок. Учитель Васкес сразу понял, что с ней неладно, и сделал хитрый ход. «Тита, – сказал он медовым голосом, – рыбка моя неоновая, никак не разберу, что здесь написано. Впервые вижу столь удивительный почерк. Не сочти за труд, сядь рядом, будешь мне переводить. Итак, что это за слово? Ага, гм… А это? Ах, полатыни… вот она, какая нынче латынь… любопытно…» Про меня было забыто. Антония сама не заметила, как успокоилась, и вот она уже недовольно скрипит по поводу учительской непонятливости, вот она уже спорит, вот она уже возражает, вот она уже рисует на доске коронованную рыбубабочку в профиль и анфас – особенно если учесть, что у рыбыбабочки и анфасато никакого нет… Учитель Васкес положил изящную ладонь на нашу писанину. «Баста, – сказал он и подвел итоги: – Поверхностно. Делалось в спешке. Севито, конечно, тоже пускал дымовую завесу, как каракатица…» – учитель требовательно наставил на меня длинный палец с ухоженным ногтем, и я с готовностью отрапортовал: «Sepia officinalis!» Учитель одобрительно крякнул и продолжил свою мысль: «… Но делал это по крайней мере с пониманием предмета. Однако же труд был затрачен, и труд немалый. Поэтому я принимаю оба реферата, но настаиваю на подводной экскурсии. Для вас, Тита… ведь вам уже разрешили пользоваться бранквией? Впрочем, Севито, я полагаю, охотно составит компанию. Я вас не задерживаю и препоручаю заботам учителя Санчес…» Мы вышли из кабинета биологии.
– Ну как ты? – спросил я.
– Ужасно, – призналась Антония. – Чуть не умерла. Дался ему мой почерк!
– Да уж, – сказал я и поведал ей про орангутана Ханту из парка Сургабиру.
– Кто такой орангутан? – спросила она рассеянно. – Смотритель парка?
Я объяснил ей про орангутанов в частности и приматов в целом.
– Слушай, – сказала она, – а что такое бранквии?
– Я тебе покажу. Это нестрашно. Ведь ты хотела поглядеть на настоящее морское дно?
– Пожалуй… Давай завтра, а?
– Завтра я не могу. Я буду занят. Дядя Костя приглашает меня на диспут о том, нужны ли нам эхайны. Хочешь слетать со мной?
– Нет! – сказала она чуть более энергично, чем следовало бы, но тут же поправилась: – Здесь нет темы для обсуждения. Мне нужны эхайны. Точнее, один вполне конкретный эхайн…
Она привстала на цыпочки, а я согнулся пополам. И мы поцеловались. А потом пошли на урок математики в Абрикосовую аллею.
Итак, завтра нырять я не мог, поэтому после занятий мы с Антонией отправились ликвидировать пробелы в ее познаниях.
Я прихватил пару бранквий, и в пять часов пополудни мы встретились в конце Пальмовой аллеи. Изучать морское дно в районе пляжа – пустое занятие: после водных процедур дневной смены малышни оттуда в панике уносила щупальцы даже самая ленивая из медуз. Но я знал несколько уединенных местечек на южном берегу, куда было не так легко добраться. Чем охотно пользовались любители уединения. И потому дно там было гораздо более обжитое…
Нам пришлось довольно долго идти, а потом карабкаться по заброшенным козьим тропам, а потом продираться сквозь кусты дикого олеандра. Антония стойко сносила испытания и почти не ворчала, хотя невооруженным глазом было видно, что затея ей нравилась все меньше и меньше… Дикий пляж Арена де Плата, где я както встретил тюленямонаха, оказался занят. Не повезло нам и с другим укромным местечком, куда, по непроверенным слухам, дважды заплывала семья косаток, – сегодня туда вперлась буйная орава мелюзги. Какие уж тут косатки!
Зато маленькая бухта, которую на подробных картах острова обозначали как Грьета – «трещина», а на официальных не обозначали вовсе, была свободна. Наверное, потому, что добраться туда было сложнее всего. Как бы невзначай, в узком скальном проходе к бухте я обронил свою майку. Для любого обитателя острова это было лучше всякого стопсигнала.
Мы спустились по крутым ступенькам, вырубленным в камне неизвестными доброхотами, к самой воде. Грьета не подходила для компаний – на песчаном пятачке, куда не захлестывали волны, могло с комфортом разместиться не больше двухтрех человек. Нас это устраивало. Мы перевели дыхание, выдули половину запасов альбарикока и фресамадуры,
