Сезон долгов

упреками, обвинял ее в убийстве и вообще возводил какую-то дикую напраслину – будто бы у нее имелся любовник, ради которого она и погубила мужа.

– Вы письма от хахаля ее поищите, – требовал он у полицейских. – Знаю, где-то здесь, в доме, она письма те прячет, змея подколодная. Ищите, ищите, господа полицейские! На то вам и власть дадена.

Самое странное, что невесть откуда взявшиеся письма действительно нашлись…

– Анастасия Павловна, подскажите, каким бы образом нам достать бумагу, написанную рукой Ксенофонта Покотилова? – спросил Колычев. – Любую бумагу, письмо, счет, денежную расписку – лишь бы был образец его почерка.

– А ничего доставать не надо, у меня такая бумага есть, – тихо ответила Ася и достала какой-то помятый и потрепанный листок. – Я получила это письмо от него на каторге и специально забрала с собой при побеге, чтобы когда-нибудь швырнуть Ксенофонту в лицо.

Ксенофонт писал, что передает невестке горячий привет на каторгу, где ей самое место, так как она есть убийца и злыдня, и жаль что так мало ей дали за загубленную душеньку Никиты – всего шесть лет. Но Бог все равно правду видит и, придет срок, накажет ее еще сильнее. А Ксенофонт, как христианин, готов подать каторжанке милостыньку в честь Христова праздника и прилагает к своему письму три рубля…

Колычев бережно разгладил смятый листок и вложил его в папку.

– А для чего вам это нужно, Дмитрий Степанович? – поинтересовалась Анастасия.

– У сыскного агента, который был тогда на месте убийства, случайно сохранилось одно из писем, написанных якобы вашим возлюбленным. Хорошо бы узнать, кто их настоящий автор.

– Неужели Ксенофонт их сам и написал? – поразилась Ася.

– Это было бы весьма неосмотрительно с его стороны, – хмыкнул Колычев, – но чего только не бывает. Ксенофонт теперь проживает в вашем особняке на Пречистенке, получив его вместе с другой семейной недвижимостью после смерти брата и суда над вами. Что и говорить, трагедия, случившаяся в вашем доме, была для него весьма небезвыгодна. А алчность порой толкает людей на совершенно необъяснимые поступки.

– Господи, Господи! – Анастасия схватилась за виски. – Неужели он убил Никиту, чтобы теперь сидеть за его письменным столом, пить из его чашки и спать на нашей постели?

– В этом нет ничего невозможного. Но пока мы можем говорить лишь о том, кто написал и подбросил в вашу комнату компрометирующие письма. Однако я распоряжусь, чтобы мои помощники собрали сведения о состоянии финансовых дел Ксенофонта Покотилова накануне убийства Никиты и о том, как он распорядился полученным наследством. Такие сведения могут представлять интерес.

Наутро в дом Колычева был доставлен пакет, содержавший отчет его агента Володи о слежке за таинственным фабричным.

Володя своим круглым ученическим почерком подробно описывал, как, переодевшись старушкой, появился у ограды Зачатьевского монастыря и взял под наблюдение означенного субъекта, откровенно не сводившего глаз с дома господина Колычева и даже не заметившего, что и у него самого появился «хвост». Для удобства Володя присвоил объекту наблюдений кличку «Картуз».

«Увидев , как господин Колычев покинул свой дом и на извозчике отправился в адвокатскую контору , «Картуз» тоже взял извозчика и поехал следом. Так как третьего извозчика для меня не было , мне пришлось бегом бежать на Пречистенский бульвар , коротким путем , через переулки и проходные дворы. Успели на бульвар мы все почти одновременно , ведь у Пречистенских ворот извозчику быстро не развернуться , там всегда толкучка.

У адвокатской конторы господин Колычев отпустил экипаж и прошел внутрь.

«Картуз» тоже отпустил извозчика и устроился на бульваре , где купил у торговки два стакана семечек. Скамью он выбрал с видом на двери адвокатской конторы и наблюдал за всеми входящими и выходящими , лузгая семечки. Он сильно замерз и дважды пил горячий сбитень , покупая его у проходящего сбитеньщика , но с бульвара не отлучался. Когда часа в три пополудни господин Колычев покинул контору и направился к Арбатским воротам , «Картуз» проследовал за ним.