Шестикрылый Серафим

в живых не оставят. Предварительно, конечно, поспрашивают, что я там выболтал на Петровке. И я, конечно же, скажу, что ничего. Но кто мне поверит после ареста Саши? Итак, у меня останется только три пути. Или бросить все и бежать за границу. Но они могут достать и там. Или идти за защитой в милицию или комитет, но где гарантия, что не напорешься среди них на кого-то из своих? Или — петлю, чтобы хоть сохранить то, что есть…».
За окном полыхнул свет фар. Юрий Романович услышал шум подъезжающей машины. Он взглянул на часы. До отхода поезда оставалось пять с половиной часов.
Машина остановилась около дома. Торопливые шаги — и в комнату вошел Саша.
— Привет! — сказал он с порога. — Не замерз? — Саша посмотрел на опухшую руку в наручнике и продолжал: — Ну что ты дергался? Тебе рука не нужна? Тебя что, не предупреждали?
Юрий Романович оторопел. С одной стороны, увидев Сашу, он воспрял духом. С другой — ему хотелось сказать Саше все нецензурные слова, которые он когда-либо слышал в своей жизни. «Вот только отстегни наручник, — думал Орлов, — я тебе так заеду! Сука ментовская, фашист, дерьмо!»
— Ладно, не пыхти, профессор, — примирительно сказал Саша. — Пока пыхтеть не перестанешь, я с тебя наручник не сниму. Ты ведь сейчас кидаться на меня станешь, в морду мне будешь цепляться. Ну, не дуйся, не дуйся. Да, я здоровее, конечно. Но если ты меня убьешь — а ты ведь сейчас хочешь меня убить, правда? — то не узнаешь, зачем я тебя сюда позвал. А ты ведь мужик любознательный, и я тебя за это уважаю и, можно сказать, даже люблю. А уж если выиграю я, то, отбиваясь, случайно могу нанести тебе травмы. Ты — профессор, а не наркоман какой-нибудь подзаборный. Тебе с битой мордой ходить не пристало. Хотя на самом деле, Юрочка, морду набить тебе, конечно, очень бы хотелось. Есть за что. Ну, ладно. Остыл?
Юрий Романович почувствовал, что и в самом деле остыл. По крайней мере желание излить на Сашу свою ярость у него пропало. А Саша уже снимал с него наручник.
— Ты меня прости, Юра, дорогой, за столь изысканный психологический ход, но другим способом я не мог заставить тебя спокойно посидеть и подумать о некоторых очень важных вещах, представляющих для нас с тобой взаимный интерес. Ты человек занятой, уважаемый, и это очень хорошо и для тебя, и для дела, которое мы делаем. Но у меня сложилось такое впечатление, что ты не до конца осознаешь, что значат для нас те перемены в жизни страны, о которых долдонят тебе каждый день по радио. У меня даже возникло подозрение, что тебе, занятому своими научными трудами, некогда ни радио послушать, ни газету почитать. А в нашем деле это недопустимо. Кстати, ты уж не обижайся на меня. Тебе тут понравилось? Будешь как-нибудь летом в Москве, можно сюда приехать. Шашлычок сделаем. — Саша махнул рукой. — Ладно, поехали отсюда.
Юрий Романович, выходя из дома, обратил внимание на то, что в сенях его чемодана не было, и сказал об этом Саше.
— Да не было у них твоего чемодана, — сказал ему Саша, — и машина та, на которой тебя сюда привезли, к нам никакого отношения не имеет. Наняли за четвертак персоналку — и все дела. Твой чемодан у меня. Поехали. Посидим, поедим и на паровоз тебя отвезу.
Они вышли из дома, погасили свет и уже на белых «Жигулях» поехали в Москву.
— А ты меня куда везешь? — спросил Орлов, потирая ноющую руку.
— Есть тут одна квартира. Хозяева в отпуске, в Алма-Ате, в санатории отдыхают. Я им цветочки поливаю на правах, так сказать, друга дома. А на антресолях у них твой чемодан лежит, тебя дожидается. И, между прочим, мясо в духовке стоит.
— Так что, в этой квартире вообще никого нет?
— Сегодня точно никого не будет. Я потому и треплюсь, что дома — никого, а в духовке — мясо. Будем с тобой время тянуть — сгорит и мясо, и квартира.
Они ехали мимо новостроек. Орлов смотрел в окно и думал, что, наверное, ошибался, полагая, что хорошо знает Москву. Этот район был ему незнаком. Они остановились около серого четырнадцатиэтажного дома, одиноко торчащего среди окружавших его хрущевских пятиэтажек, поднялись на четвертый этаж и вошли в квартиру, на двери которой Орлов заметил табличку с номером «23».

Январь 1983 г., г. Москва
Что-то изменилось в знакомом нам кабинете. Новая секретарша в приемной, на посетителя смотрит другой дежурный портрет, на столе нет привычных часов-штурвала. Но действующие лица остались прежними.
— Как там, в твоем ведомстве?
— Идет работа. Все очень и очень неплохо. Дисциплину подтягиваем, кое от кого избавляемся. Теперь мы в особом фаворе. Но чувствую, надо торопиться. Шеф-то наш бывший очень плох. Боюсь, и года не пройдет, как у вас опять