Шестой уровень

написало — слава Богу, что все кончилось!
   — Ну, что теперь? — спросил Козлов, когда оказались на улице.
— Теперь — домой, — сказал Турецкий негромко.
— А как?
   — Как-нибудь, — не очень убедительно ответил Александр. — Доберемся до Осаки, а там на наш корабль».
   Они стояли на пустой ночной улице городка, в стране, где были чужими, на земле, которая тоже не очень приветлива была к ним. Пустота и тоска…
— Домой — это хорошо, — невесело отозвался Веня.
   — Рано радуетесь, — сказал Немой, хотя особой радости никто не проявлял. — Нам бы теперь, ребята, хотя бы отсюда вырваться.
   — Почему это? — без особого интереса спросил Турецкий.
   — Смотри, — и капитан показал газету, в которую хозяин кафе завернул подавитель.
   Турецкий взглянул и только теперь понял всю проницательность хозяина кафе: на первой странице что-то было написано огромными буквами и красовался портрет Игоря Степановича Немого…

   —  Скажи, а бабы тут у вас на корабле есть? Чего-то я тут ни одной бабы не видел. — Кирюха обсосал индюшачью косточку и, бросив ее на тарелку, открыл банку пива. — Ну чего ты молчишь, чернявенький? Ну хоть слово скажи. Пива хочешь? Или на посту нельзя?
   Здоровенный, под два метра ростом, афроамериканец в полевой форме и с пистолетом на поясе стоял у двери и глупо улыбался, кивая каждому Кирюхиному слову.
   —  А позволь спросить, чего ты все время лыбишься? — Кирюха отпил пива и закурил, откинувшись на кровати. — Тебе так смешно смотреть на раненого русского моряка? Да как тебе не стыдно, ты же тоже пролетарий, как и я. Разве твоих предков всю жизнь не угнетали? Разве не горбатились они на плантатора за маисовую лепешку? Афроамериканец опять закивал.
   —  Ну вот видишь, — обрадовался Кирюха. — А где же тогда твоя солидарность? Или это ты у япошек вежливости нахватался? Они. тоже все время лыбятся. Нам даже полицейские улыбались приветливо, когда руки крутили.
Охранник опять кивнул.
— Ну вот видишь. — Кирюха вздохнул, — Негр, а ведешь себя, как какой-то япошка. Нехорошо.
   Болтал Кирюха просто так, от нечего делать. Все равно заняться было нечем. В тот же день, как только остальные драпанули, ему выставили охрану. Один стражник в комнате, второй снаружи. Три раза в день приходил врач осматривать ногу, четыре раза в день кормили. Кормили сытно, вкусно, как на убой.
И все.
   Два раза приходил какой-то хмырь, пытался допрашивать на каком-то жутко правильном русском языке, да так и ушел ни с чем.
   —  Слушай, а тебя как зовут? — спросил Кирюха. — Зовут как? Сэм? Том? Джон?
Афроамериканец продолжал улыбаться.
   — Меня, — он ткнул пальцем в грудь, — меня зовут Кирюха. Кирюха. Как это по-вашему. Кир?
   — Oh! Understand! — радостно закивал охранник. — Your name is Kirill. Yes, may be Kir.
   — Да-да, май нейм, — облегченно вздохнул Кирюха. — А твой нейм как? Ты. Как тебя мамка в детстве называла? — Он ткнул пальцем охраннику в грудь.
— My name is Peter.
   — Петя, значит. Ну будем знакомы, сержант. — Кирюха с трудом поднялся в кровати и протянул Питеру руку. — Давай пять!
   Но Питер вдруг перестал улыбаться, и его рука недвусмысленно легла на кобуру с пистолетом.
   —  Все, понял. Дальше можешь не продолжать. — Кирюха вздохнул и снова лег. — Как говорил один умный человек, рукопожатия отменяются. Только ты, товарищ угнетенный негр, учти — я от вас все равно убегу. Сашка с братвой вам задницу хорошо надрали. Так ты что ж думаешь, что я не смогу? Да как два пальца об асфальт. Афроамериканец опять заулыбался и закивал.
   —  Смейся, смейся. — Кирюха вдруг запел. — Смейся паяц над разбитой любовью… А еще хотел тебя спросить — ты артистку Алферову знаешь? Ирина. Краси-ивая… Не знаешь, ясно. Куда уж вам. У вас таких нет.
   Убежать было трудно. Было даже, можно сказать, почти невозможно. Но оставаться здесь Кирюхе все равно было нельзя. Потому что наши за него никакого выкупа платить не будут и обменов никаких тоже устраивать не будут. Сразу ведь предупредили — чуть что, мы вас не знаем и знать не хотим. Выкручивайтесь сами. А лучше не попадайтесь.
  А Кирюха вот попался. И теперь должен выкручиваться сам. Потому что американцы его тоже просто так не отпустят. Как поймут, что ничего из него вытащить не удастся, так он для них станет просто костью в горле. Если отпустить — растрезвонит всей международной общественности о зверствах американской военщины. А держать просто так тоже без толку. Поэтому он или утонет в пьяном виде, или на машине разобьется. Ну, в лучшем случае закончит жизнь в одиночной камере окружной