Шестой уровень

вместе с пацанами — евреем, татарином, грузином — и даже не замечал, что одного зовут Фимочкой, другого Махмудка, а третьего Резо. Да и в школе лучшим его другом был узбек Рахмон. Наверное, это началось с армии, где вдруг ребята разбились на национальные команды — прибалтийскую, дагестанскую, белорусскую. Иногда между ними происходили довольно серьезные драки. Но не столько на национальвой почве, сколько от избытка молодых дурных сил. Да, там, в армии, уже появились эти словечки — «чурка», «сябро», «черный». А потом Афган. И тут неправедность войны чуть ли не на генеральском уровне покрывали презрительным— «духи», «дикари», «мусульмане». Это закрепилось. И потом Митяй все чаще отмечал с каким-то даже удовлетворением, что именно «черные», «чурки» «негритосы» поганят и без того невеселую российскую жизнь, как бы не замечая своих славянских бандитов. Это была обычная совковая отдушина — найти виноватого на стороне. Где угодно — в Израиле, в Америке, в Японии, на Кавказе. В Козлове, впрочем, это сидело неглубоко. Веньку Сотникова он, при постоянной пикировке, тем не менее уважал и даже по-своему любил. Но часто задумывался: а вот если бы понадобилось, отдал бы он за него жизнь? И понимал — ни за что, потому что тот еврей, а евреи «предатели», «иуды» и так далее и тому подобное.
   К маленькому корейцу-зверенышу Митяй тоже относился если не презрительно, то равнодушно, хотя они были в самом прямом смысле — товарищи по несчастью. «Мартышка», окрестил он звереныша про себя. И этот благородный поступок корейца вызвал в Козлове не благодарность, а скорее недоумение.
   …Итак, Митяй лежал с открытыми глазами и следил, как небо за оконцем начинает светлеть и наливаться румянцем. Наконец прозвучали дребезжащие удары по рельсу — побудка, и из-за окна в камеру хлынули звуки пробуждающегося лагеря. Послышался топот ног, отрывистые голоса — рабочие строились для утренней переклички.
   Митяй с тревогой прислушивался к происходящему за стенами темницы. Вчера он сделал вид, что не придал значения словам плешивого, который настоятельно советовал понаблюдать за ходом «образцово-показательной» процедуры наказания рабочего за попытку бегства из лагеря. Однако на самом деле Митяй понимал, что предстоящее будет служить для него чем-то вроде назидания: мол, погляди, что с тобой будет в случае непослушания, — и потому пленника охватывало невольное волнение.
   Он соскочил с топчана и, подтянувшись на решетке, выглянул наружу.
   На плацу вновь были выстроены правильные квадриги одинакового серого цвета. Посередине, там, где обыкновенно во время утренней поверки расхаживал важный чин, заложив руки за спину в выкрикивая гортанные команды, теперь стояла узкая длинная скамья. У подножия скамьи в этот самый момент тощий рабочий сваливал нечто вроде вязанки хвороста. Приглядевшись, Митяй понял, что это длинные, в полтора метра, гибкие палки. Невольный мороз пробежал по спине. Заключенный уже знал, как будут дальше разворачиваться события, в все-таки не мог оторвать взгляд от происходящего.
   Перед строем провели худенького маленького человечка. Спотыкаясь, он брел вдоль плаца, не подымая головы, и в его осанке, движениях — вся его фигура выражала пугливую покорность и ожидание. Это шел человек, обреченный на муки и уже смирившийся с их безжалостным приходом.
Сдвинув брови на переносице, Митяй наблюдал.
   Вот перед скамьей появился знакомый высокий чин. На сей раз он не произнес ни слова. Сложив руки на груди, он демонстративно отвернулся от провинившегося, которого в этот момент подвели к месту наказания, в лишь небрежно кивнул своему адъютанту. Адъютант взмахнул рукой.
   Беглеца уложили на скамью лицом вниз и крепко стянули веревками. Он жалобно трепыхался на своем лобном месте, как ягненок, готовящийся к закланию, но не издавал ни звука.
   Командир что-то длинно говорил, указывая на несчастного, доводя себя до исступления.
   Потом по сигналу командира первая квадрига распалась, но тотчас вытянулась в длинную шеренгу. Те, кто оказался в голове шеренги, разобрали палки — каждый по одной.
   По двое рабочие подходили к скамье и наносили провинившемуся пять ударов. Палки свистели в воздухе, и этот пронзительный звук доносился до слуха Митяя даже сюда, в каземат. Экзекуцией руководил энергичный кореец. Он отдавал команды и следил, чтобы те, кто наносил удары, не отлынивали и не пытались бить вполсилы. Впрочем, судя по тому, с какой старательностью рабочие секли своего сотоварища, можно было предположить, что каждый, кто осмелился бы нанести «некачественный» удар, тотчас оказался бы на месте наказываемого.
   Серая роба на спине несчастного почернела от крови.